ЛЕОНИД САНКИН
ЧАЙ ДА САХАР!
Поэты ходят пятками по лезвию ножа И режут в кровь свои босые души...
В.Высоцкий
Я говорил «закурим!» их лучшему певцу...
Бродский
Два великих поэта минувшей эпохи. Петербургский эстет, малопонятный «ши¬роким слоям советского общества», судимый за тунеядство, изгнанный из СССР Иосиф Бродский, ставший Нобелевским лауреатом в области литературы, сопоставляемый современниками с Цветаевой, Оденом и Мандельштамом, гениальный метафизик мировой поэзии - и московский актер театра и кино, любимый всеми, от подзабор¬ного пропойцы до академика, легендарный «шансонье всея Руси», опальный бард Владимир Высоцкий, ставший после смерти национальным героем, памятником у Петровских ворот, планетой Солнечной системы.
Что связывало их? Были ли пересечения судеб во времени и пространстве? Пустота заполняетсядомь1сламииумственнь1миупражнениямисотгенкамимистики.
Вспоминаются сбывшиеся пророчества, отмечаются, по слову Пушкина, «странныесближения». Начнем с происхождения. «Сахар Бродского, чай Высоцко¬го» - это, как сказали бы сегодня, рекламный слоган начала прошлого века. Извест¬ные по всей стране одесские пищевые олигархи Бродский и Высоцкий не сохранили свой бизнес после революции (правда, чай «Visotski» производится сейчас в Израи¬ле), но дали жизнь своим возможным потомкам, ставшим, спустя пять десятков лет, великими русскими поэтами.
Пересечение номер два. Владимир Высоцкий снимался в фильме «Интервен¬ция» (фильм вышел на экраны в «перестроечные годы»). Его герой - одесский рево¬люционер Бродский.
Отношение Высоцкого к Иосифу Бродскому было неизменным, он ценил лич¬ность и поэзию Бродского выше всех других современных поэтов, а тот не просто признавал его поэтом, но держал за равного.
Из интервью Бродского «Независимой газете», опубликованном под названи¬ем «Улица должна говорить языком поэта» 23 июля 1991 г.: «Я думаю, это был невероятно талантливый человек, невероятно одаренный, совершенно замечатель¬ный стихотворец. Рифмы его абсолютно феноменальны».
Еще одно интервью: «Дело в том, что он пользовался совершенно феноменаль¬ными составными рифмами, а гитара помогала ему скрадывать тот невероятный труд, который он затрачивал именно на лингвистическую сторону своих песен. В принципе, они поражают людей не столько благодаря содержанию и музыке, а благо¬даря бессознательному усвоению этой языковой фактуры. Потеря Высоцкого—поте¬ря для русского языка совершенно невосполнимая».
И тем не менее, кроме интервью «Независимой газете» и небольшого выступ¬ления Бродского в первом фильме-воспоминании о Высоцком «Пророков нет в Оте¬честве своем», вышедшем в 1981 г. в США на пожертвования друзей поэта, больше о Высоцком ни слова. Ни в многочисленных и многолетних беседах с Соломоном Волковым, ни в других интервью Бродский не касается творчества Высоцкого. Упо¬минаются в положительном контексте поэты старшего поколения: Слуцкий, Липкин, Лиснянская, друзья ленинградцы из ближнего круга-Рейн, Уфлянд, Бобышев, Най-Ман, более молодые Кублановский и Д. Новиков, в отрицательном - Евтушенко и Вознесенский, о Высоцком разговор не заходит. Исключение было сделано 26 октября 1988 г. в парижском Институте славяноведения, где состоялся творческий вечер Бродского. Есть отрывки видеозаписи этого события. Зал был переполнен, люди сто¬яли в проходах, сидели на ступенях, многие в зал вообще не смогли попасть. Большую часть вечера Иосиф читает свои стихи, а остаток посвящает ответам на вопросы. И один из них, если не самый первый: «Как вы относитесь к Высоцкому?». И опять самые высокие оценки, превосходные эпитеты. Странным является то, что состави¬тель сборника «Иосиф Бродский. Большая книга интервью» и его биограф профес¬сор Килского университета (Англия) Валентина Полухина просто выбрасывает из книги вопросы и ответы, связанные с Высоцким. Происходит это и во втором изда¬нии. Что это означает?
На мой взгляд, просто нежелание видеть рядом с Бродским в его «исторической эпохе» поэта равного по таланту и масштабам творческой личности, не входящего в ближний круг людей, ставших по профессии «друзьями Бродского». «Школа, непо¬нятно какая, но не питерская, гитара, хриплый голос, масса вредных привычек, да и поэт ли это вообще?» - так или приблизительно так высказывались П. Вайль и А. Генис, Лев Лосев и А. Кушнер. Последний вообще заявлял: «Еще года два назад на каждом перекрестке кричали о Высоцком, «сделали» из него большого поэта». Еще более резкие высказывания Кушнера приводит Александр Городницкий в воспоми¬наниях об историке Натане Эйдельмане, к слову сказать, большом почитателе твор¬чества Высоцкого.
Несколько лет назад я познакомился с известным биографом Бродского поэтом Виктором Куллэ и не преминул узнать его мнение об этих знаменитых и спорных строках. Мнение Виктора Альфредовича в общем подтверждало и мои предположе¬ния. «Бродский любил многоразовость употребления, почитайте записные книжки Довлатова, там есть забавный эпизод, как Иосиф подписывал своим приятелям толь¬ко что вышедшую книжицу переводов польского поэта Галчинского», - посоветовал Куллэ. И действительно: «Двести восемь польских строчек дарит Сержу переводчик», <- такой экспромт Сергею Довлатову, причем через минуту якобы работы мысли и поэтического вдохновения, и как был удивлен Довлатов, когда показал свой экземпляр Найману, у которого в книге вместо Сержа был Толя, а у Рейна - Женя. Любопытно послушать Виктора Голышева, поэта и переводчика: «Бродский был замечательно беспринципным, человеческое существование он ставил выше своих личных оце¬нок. Это было редкое свойство среди людей пишущих». В многочисленных предисло¬виях и послесловиях к книгам и подборкам современных русских поэтов у Бродского практически одинаковые характеристики и слова.
Многие склоняются к мнению, что Владимир Семенович и Иосиф Александ¬рович познакомились на Западе, ибо о «советских» встречах нет никаких воспомина¬ний и документов. Я полагаю, что знакомство произошло в 1969 г., когда в труппе Театра на Таганке появляется Иван Дыховичный, ныне известный кинорежиссер, а в ту пору молодой актер, друживший с примой ленинградского балета и членом ЦК ВЛКСМ Михаилом Барышниковым. Высоцкий часто в то время посещал Ленинград, подружился с Михаилом Барышниковым, который был близким другом Бродского. А вот заочное знакомство состоялось ранее. Самое интригующее состоит в том, что впервые о Высоцком Бродский услышал от Анны Андреевны Ахматовой, которой понравилась песня «Я был душой дурного общества».
По одной из не подтвержденных пока легенд, описанной в книге Павла Леони¬дова «Высоцкий и другие», молодой поэт даже встречался с Ахматовой, гостившей часто в доме Ардовых на Ордынке, и пел ей свой «Парус». Однако вряд ли такая встреча в действительности была, ибо сам Высоцкий никогда о ней не упоминал, да и «Парус» был впервые исполнен через год после смерти Анны Андреевны. По пово¬ду «Паруса» Леонидов мог и ошибиться, да и у окружения Ардовых с Высоцким были общие знакомые, например, администратор Виталий Войтенко и пасынок Вик¬тора Ардова актер Алексей Баталов. Но всё же ни Михаил Викторович Ардов, ни литературный секретарь Ахматовой поэт Анатолий Найман, в своих воспоминаниях упоминая неоднократно Войтенко, ничего не говорят о Высоцком. Категорически отвергает возможность такой встречи и Людмила Абрамова, в ту пору супруга Высоцкого и большая поклонница поэзии Ахматовой.
Есть еще предположение, что знакомство двух поэтов произошло не в столич¬ных городах, а в Одессе. Любопытный факт из биографии Бродского, доселе в литера¬турных источниках не озвученный: будущий лауреат Нобелевской премии снимался в художественном фильме одесских кинематографистов.
Вспоминает Александр Левит:
«О съемках Бродского в фильме я впервые узнал от своего отца, которому рассказал об этом Григорий Поженян: их связывает давняя фронтовая дружба, учас¬тие в обороне Одессы. В 1971 г. режиссер Одесской киностудии Вадим Лысенко и сценарист Григорий Поженян приступили к работе над фильмом о героической обо¬роне города в 1941 г. Образ разведчика создавал на экране Армен Джигарханян. А секретаря горкома партии Наума Гуревича должен был играть Бродский.
Поначалу режиссер был недоволен игрой актеров, вспоминает кандидат исто¬рических наук Галина Малинова, работавшая с архивными материалами Одесской киностудии. По его мнению, все выглядели одинаково угрюмыми и задумчивыми. Приятное исключение всё же было. «Запоминается один странный человек, - гово¬рил режиссер, - который играет Гуревича, дергающийся немного. Но это живой человек». Исполнитель этой роли был утвержден худсоветом в числе первых.
«Организация съемок фильма «Поезд в далекий август» оказалась делом не¬простым, - вспоминал Геннадий Збандут, кандидат философских наук, в то время директор Одесской киностудии. - Для встречи с режиссером были приглашены уча¬стники обороны Одессы, им рассказали о сюжете будущего фильма. Ветераны пред¬лагали включить в ленту много документальных эпизодов. Они уверяли, что надо делать не одну, а несколько серий. Увы, это было нереально: бюджет и время сдачи картины были утверждены (хотя смета этого фильма составляла солидную по тем временам сумму - 900 тысяч рублей, в то время как обычно на киноленту выделя¬лось 350-400 тысяч). Каждый хотел, чтобы частица его жизни либо смерть друга, отдавшего жизнь за родной город, обязательно были отражены в фильме...»
«Город искренне считал съемки своим родным делом, предложения и просьбы поступали тогда практически ежедневно, - вспоминает Леонид Бурлака, оператор Одесской киностудии, заслуженный деятель искусств Украины. - Постарались ото¬брать самое-самое, не обидев при этом подлинных героев. Многих из них уже не было в живых. Пришлось подбирать типажи. Занимались этим режиссер и его асси¬стент Леонид Мак, один из героев записных книжек Сергея Довлатова, проживаю¬щий сейчас в Израиле. Именно Лёня Мак отыскал Иосифа Бродского, увидев в нем точную копию Гуревича. У поэта явно не было денег: холодной зимой он был одет в плащ и легкие туфли».
«С Бродским меня познакомил Мак, мы вместе ездили в Ленинград, искали актеров для фильма, — вспоминает режиссер Вадим Лысенко. Разглядывая фотогра¬фии Наума Гуревича, который в военные годы возглавлял Одесский горком партии, Леонид сказал: «Он фантастически похож на Иосифа Бродского. Я вас обязательно познакомлю». Через несколько дней он привел поэта. Стояла очень холодная зима, а Бродский пришёл в легком плаще. Я не мог не обратить на это внимания, как и на обувь, которая явно была не по сезону. Понял, что денег у него нет. Неудивительно, поскольку произведения опального поэта запрещали печатать. Характерен и другой момент. Роль в фильме могла бы поддержать Бродского материально, однако он для начала попросил прочесть сценарий. Ознакомился с ним, вчитался в роль и, убедив¬шись, что она не слишком заидеологизирована, согласился.
Когда Бродский приехал на съемки в Одессу, я договорился с Маком никому не говорить об этом: дескать, мало ли Бродских... Фамилия достаточно распространен¬ная. Сам же отвечал всем интересовавшимся его личностью, что он студент актерско¬го факультета... «Бродского гримировать под Гуревича почти не пришлось, разве что голову наголо обрили, продолжает Леонид Бурлака. —Участники обороны Одессы, которые лично знали Гуревича, утверждали, что сходство между настоящим секрета¬рем горкома и киношным - стопроцентное. Когда всё уже отсняли: и хроникальные кадры прибытия героев обороны в город, и их встречи с одесситами тридцать лет спустя, и заседание штаба обороны с участием Бродского и Армена Джигарханяна, воссоздавшего образ разведчика, вдруг раздался звонок из Киева: срочно прибыть с отснятыми материалами в Госкино! Разговор там был предельно кратким, катего¬ричным и ясным: переснять все кадры, где присутствует Бродский. Когда попросили объяснить, нам указали на «несоответствие между важными политическими задача¬ми фильма и неблагонадежностью неизвестного поэта...» Режиссер Вадим Лысенко возражал, сопротивлялся. Я попытался его поддержать, выдвинув тезис о том, что декорации, на фоне которых мы снимали, уже полностью уничтожены. Хотя на са¬мом деле снимали мы без специальных декораций, прямо в здании на улице Дидрих-сона, где в годы войны располагался городской штаб обороны. Всё это не возымело действия на чиновников. Впрочем, как и обращение Вадима Лысенко в ЦК. Ответ на его жалобу был однозначным: переснять либо фильм закроют! Директиву направили тогдашнему директору киностудии Геннадию Збандуту, который обязал нас пере¬снять необходимые кадры. Пожалуй, только я и Вадим осознавали, что осуществить это практически невозможно. Решили переснять исключительно крупные планы. Отыскали одесского актера Александра Тартышникова, который был похож на Брод¬ского. Отсняли крупным планом, а вот на средних и мелких планах так и остался Иосиф Бродский.
Тогда об этой нашей уловке никто и не догадывался: ни директор студии, ни директор картины Виктор Брашеван, ни композитор Евгений Стихии... Разве что мы не скрывали этот факт от Григория Поженяна: он мужик свой, старый разведчик. Сам Григорий Михайлович дал довольно жесткую и нелицеприятную оценку случивше¬муся: антисемитизм, который коммунисты тогда осуждали, на словах процветал. В те годы в бывшем СССР ни один первый секретарь горкома не мог быть евреем. Поэто¬му в кинорассказе о секретаре горкома Науме Гуревиче чиновники от кино стреми¬лись избежать «двойного еврейства»: Гуревич - Бродский. Тот, кто «настучал», рас¬считывал именно на такую реакцию. В декабре 1971г. «Поезд в далекий август» был закончен, а в 1972-м вышел на экраны страны. В титрах фамилия Бродского отсутство¬вала».
Вот интересно, успел ли сам Иосиф Бродский посмотреть, ради любопытства, эту картину, ведь уже в июне 1972 г. он, с чемоданом, в котором лежала пара белья, чистая рубашка, две бутылки водки и разобранная на таможне до винтиков пишущая машинка, взял курс на Вену. Для Бродского начиналась его вторая жизнь, жизнь в изгнании.
В это же время на Одесской киностудии, но в другом приключенческом филь¬ме режиссера Г. Юнгвальд-Хилькевича «Опасные гастроли» снимался Владимир Высоцкий. И здесь, так же как и в случае с фильмом «Поезд в далекий август», партий¬но-гэбистские силы всячески пытались вставлять палки в колеса, но фильм все-таки вышел на экраны, побив все рекорды посещаемости советского кинопроката (87 мил¬лионов зрителей за полтора года, куда там «Ночному дозору». -Л. С).
Любопытен тот факт, что партнером Бродского по кинокартине «Поезд в дале¬кий август» был Николай Дупак, директор Театра на Таганке. Так неужели Высоцкий и Бродский не встречались в Одессе?!
Описаны четыре «зарубежные» встречи наших героев. Первая состоялась в июле 1976 г. в Нью-Йорке на квартире Михаила Барышникова, сбежавшего несколь¬кими годами ранее из СССР. Присутствовавший на ней фотограф Леонид Лубяниц-кий оставил на память об этой встрече не только известную фотографию (кстати, потом Иосиф будет дарить ее только самым близким друзьям), но и небольшие вос¬поминания: «Запомнилось, что Володя и Иосиф очень горячо, азартно спорили о каких-то поэтических проблемах».
В Нью-Йорке 20 августа 1977 г. состоялась и вторая встреча, подробно описан¬ная в книге Марины Влади «Владимир, или Прерванный полет»: «На следующий день у нас назначена встреча с Иосифом Бродским - одним из твоих любимых рус¬ских поэтов. Мы ьстречаемся в маленьком кафе в Гринвич-Виллидж. Сидя за чашкой чая, вы беседуете 15o всём на свете. Ты читаешь Бродскому свои последние стихи, он очень серьезно слушает тебя. Потом мы идем гулять по улицам. Он любит эту часть Нью-Йорка, где живет уже много лет. Продолжая разговор, мы приходим в малю¬сенькую квартирку, битком забитую книгами, настоящую берлогу поэта. Он готовит для нас невероятный обед на восточный манер и читает написанные по-английски стихи. Перед тем как уходить, он пишет тебе посвящение на своей последней книге стихов. От волнения мы не можем вымолвить ни слова. Впервые в жизни настоящий большой поэт признал тебя за равного. У тебя в глазах счастливые слезы. Книгу эту ты будешь показывать каждому из гостей, она всегда будет стоять на почетном месте в твоей небольшой библиотеке. И я буду тихонько улыбаться, глядя, как ты часто пере¬читываешь посвящение, произведшее тебя в сан поэта».
Остановимся на одной любопытной детали. Бродский дарит Высоцкому свою книгу стихов, небольшую по содержанию и формату, кроме того, нумерованную, это сборник стихов из цикла «В Англии». Любопытен и текст автографа: «Лучшему поэту России, как внутри ее, так и извне». Это точное воспроизведение автографа сообщил сам автор большому знатоку поэзии Высоцкого Игорю Богуславскому при личной беседе. Тогда же Бродский передает еще два экземпляра, подписывая их своим московским приятелям Михаилу Козакову и, возможно, Василию Аксёнову, но книги доходят до адресатов спустя 17 лет, по странному стечению обстоятельств Высоцкий книги потерял, и в его архиве их спустя много лет нашла его мама, покой¬ная ныне Нина Максимовна.' Неизвестна и судьба книги Бродского, подаренной са¬мому Высоцкому, возможно, что она попала в число иностранных изданий, которые отец поэта Семен Владимирович собственноручно отнес в КГБ. Так что не исключе¬но, что после очередной «перестройки», когда будут рассекречиваться архивы непо¬топляемой ГБ, мы что-нибудь о ней узнаем.
Признание Бродским его таланта окрылило Высоцкого, вспоминает Михаил Шемякин: «Я никогда не забуду, когда он (Высоцкий. -Л. С.) приехал ко мне из Аме¬рики и сказал: «Ты знаешь, Мишка, Иосиф подарил мне книгу и надписал «великому русскому поэту». Осип считает меня поэтом!», — так пишет Шемякин в своей книге «О Володе», изданной в 1986 г. в Нью-Йорке.
Третья встреча состоялась в ноябре 1977 г. в Париже. Вспоминает сам Бродс¬кий: «Помню, Володя Высоцкий прислал мне телеграмму из Парижа в Лондон. Я прилетел на спектакль («Гамлет»), но свалил с первого же действия. Это было невы¬носимо». Заметим, что постановки Любимова не воспринимались многими. После спектакля они сидели в русском ресторане. «Иосиф все просил Володю петь. И заме¬чательно он слушал: то со слезой, то с иронией, но сам стихов не читал», - вспоминал Юрий Любимов.
О четвертой и, как я полагаю, последней встрече, состоявшейся тогда же в Па¬риже, написано в книге переводчика и давнего знакомого Высоцкого Давида Карапе-тяна. Она состоялась на домашнем вечере, устроенном приятелем Марины Влади кинорежиссером Паскалем Обье. На этой встрече присутствовала жена Карапетяна француженка Мишель Канн. По ее словам, среди приглашенных были Бродский, Любимов и актриса Театра на Таганке Алла Демидова. Бродский был тогда мало известен во Франции, и Высоцкий представил его как крупнейшего из современных русских поэтов. И вот что любопытно, на этом вечере Бродский спел «Лили Мар-лен», впоследствии переведенную им на русский язык и очень любимую им. Паскаль Обье, будучи членом ФКП, понятное дело, возмутился тем, что русский эмигрант у него дома горланит нацистские песни. «Что за безграмотные люди: не знают, что эту песню пели не только нацисты, но и Марлен Дитрих, бывшая офицером американс¬кой армии. Ну и друзья у Марины — куда меня пригласили!» — возмущался потом Бродский.
В этой истории сомнение вызывает лишь одно обстоятельство, ставящее под сомнение все перипетии событий. Среди приглашенных не было и не могло быть Аллы Демидовой, ибо сама Алла в своей книге «Бегущая строка памяти» пишет, что впервые увидела и познакомилась с Бродским в 1990 г., когда он пригласил ее участво¬вать в вечере, посвященном 100-летию Анны Ахматовой в бостонском Театре По¬эзии. Будем полагать, что Мишель просто запамятовала участников.
По всей видимости, отношение Бродского к Высоцкому не как к певцу и барду, а как к равному себе поэту подвигло вдову Высоцкого Марину Влади передать на хранение Бродскому значительную часть рукописей мужа, в основном набросков и черновых вариантов. Сейчас эти рукописи уже опубликованы в семитомном собра¬нии сочинений, под редакцией Сергея Жильцова.
Бродский пытался переводить на английский язык стихи Высоцкого, но, к сожа¬лению, никаких данных об этих переводах мы не имеем, как неизвестна и судьба вступительной статьи к французскому изданию Высоцкого, которую также писал Иосиф.
Но оставим на некоторое время наших героев и перенесемся в далекое про¬шлое, в VI век до нашей эры. Жил в Древней Греции поэт Пиндар—самый греческий из греческих поэтов. Писал он хвалебные оды и дифирамбы Олимпийским богам и чемпионам. Никогда не был он живым собеседником европейской культуры, как Гомер или Софокл, так как естественное недоумение современного человека жан¬ром творений Пиндара абсолютно понятно. Подражали Пиндару из современников немногие, на ум приходит разве что Мандельштам со своим стихотворением «На¬шедший подкову», но и то в качестве поэтического эксперимента. Однако именно у Пиндара позаимствовал великий римский поэт Гораций идею создания своей знаме¬нитой 30-й оды из 3-й книги, условно называемой «Памятником». Особой своей заслугой считал Гораций введение в римскую поэзию форм греческой мелики. «Эолийский напев в песнь италийскую Перелив. Возгордись этой памятной Ты заслугой моей и, благосклонная Мельпомена, увей лавром чело мое», - писал Гораций (перевод А. П. Семенова-Тян-Шанского).
Так был создан первый поэтический «Памятник». Многие поэты, вдохновлен¬ные горациевским творением, пытались создать свои памятники, и многим удава¬лось выстроить чудные поэтические «монументы». Например, не менее великий Овидий, заканчивая свои «Метаморфозы», писал:
«Лучшей частью своей, вековечен, и светилам высоким Я вознесусь, и мое нерушимо останется имя. Всюду меня на земле...
Будут народы чтить» (перевод С. Шервинского)
Создали свои нерукотворные памятники Ломоносов, Державин, Пушкин. Со¬здали их и наши герои.
Совсем юный, двадцатидвухлетний Иосиф Бродский еще до ссылки писал: «Я памятник воздвиг себе иной! К постыдному столетию спиной К любви своей потерянной лицом».
Это еще не Бродский, это только начало великого поэта, но начало было положено.
«В стране большой, на радость детворе
Из гипсового бюста во дворе,
Сквозь белые незрячие глаза ■>
Струей воды ударю в небеса».
О памятнике думал в это же время и молодой Владимир Высоцкий, певший друзьям на Большом Каретном:
«Не поставят мне памятник в сквере, Где-нибудь у Петровских ворот. Но я не жалею!»
Не жалел и не верил, это правда, ни в памятник, ни даже в некролог на после¬дней странице в углу.
До настоящих поэтических памятников было еще ой как далеко, для этого нуж¬но было пережить северную ссылку, эмиграцию, душевную и сердечную боль одно¬му; травлю, «Гамлета», клиническую смерть другому.
Вопрос о т ">м, что считать поэтическим или, скорее всего, литературным па¬мятником Иосифа Бродского, достаточно трудно. Как ни парадоксально, на мой взгляд, «Памятник» Бродского это не поэма и не стихотворение (или, как он сам называл, стишок), а пьеса «Мрамор». Выросла эта пьеса, по признанию самого автора, из стихотворения «Башня», написанного в 1970 г. В пьесе, где отменено лето¬исчисление, где псевдоримские декорации соседствуют с космическими полетами и компьютерами, Бродский ставит мысленный'жсисрнмси г; ии шкршцнел до нули про¬странство и оставляет человека наедине с временем. Что такое время? БроДОКИЙ до¬полняет здесь Блаженного Августина, говорившего «1 [роШЛОГО уже пег, будущего - еще нет». По Бродскому: «Прошлое - это место, где тебя уже нет, будущее - то, где однажды тебя уже больше никогда не будет»: Что же, по Бродскому, избежит Времени или небытия? Конечно, это искусство, поэзия. Пьеса «Мрамор» - это утопия, жанр, где поэты подводят итог своей работы, за что их будут ценить и при каких условиях. Поэтому так много здесь цитат из классиков: Катулл и Вергилий, Гераклит и Платон, Пушкин и Ахматова, Мандельштам и сам автор.
Пушкин в заслугу себе поставил: «Доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит», Бродский в заслугу себе засчитывает изучение Времени. В стихах Бродс¬кий не раз дает ответ «как чернеть на белом, покуда белое есть и после», то есть пока существует поэзия.
В 1973 г., в канун собственного тридцатипятилетия, свой «Памятник» создает Владимир Высоцкий. Сначала это просто стихи. Затем они, жесткие и мощные, обла¬чаются в музыкальные одежды и становятся даже не памятником, а антипамятником, ибо основная идея этого «монумента» заключается в том, что настоящим памятни¬ком поэту должна быть человеческая Память, в которой он навсегда должен оставать¬ся живым. «Рослым и стройным», «не боящимся слов и пули», «не желающим сколь¬зить как пыль по лучу», «обнажающим голые нервы», «ходящим по лезвию ножа и режущим в кровь свою душу». Памятник Высоцкого — это борьба с теми, кто после физической смерти поэта пытается «охромить и изогнуть», «стесать азиатские ску¬лы», «превратить сорванный отчаянием голос в приятный фальцет». В концовке Высоцкий вырывает свое уже умершее тело из монумента и успевает прохрипеть: «Похоже, живой!» Высоцкий успевает и продолжить эту тему в своих других про¬граммных стихах, но «Памятник» поражает не столько силой и жесткостью, сколько стопроцентным провидением своей судьбы.
Поэт Петр Вегин, ростовчанин, живущий сейчас в Лос-Анджелесе, однажды сказал слова, которые хотелось бы процитировать целиком: «То, что сделал Влади¬мир Высоцкий, положивший жизнь свою на струны, не сделал ни один современный поэт России, никто другой». Сказанное Вегиным совсем не умаляет таких гигантов поэзии, как Иосиф Бродский, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина, Александр Галич, -чистых думой и словом. И наше поколение, которому «безвременье вливало в рот водку». Поколение, прошедшее «эпоху бровеносца», изгнанное из Отечества, заг¬нанное в психушки и лагеря. Поколение, сломанное и устоявшее. Из разных славных и бесславных имен слагаемое. Наше поколение дало человечеству двух равновели¬ких, непохожих и несравнимых друг с другом, но одинаково нужных народу поэтов -Владимира Высоцкого и Иосифа Бродского.
И еще один любопытный набросок напоследок. За три месяца до своего ухода Высоцкий с женой Мариной Влади посетили любимый город Бродского итальянс¬кую Венецию. Проплывая мимо кладбища, Высоцкий замечает: «Неплохо в качестве места вечного успокоения». Вечное успокоение, вечный покой на том же кладбище Сан-Микеле спустя 16 лет нашел Иосиф Бродский.
«Изгнанники, скитальцы и поэты», как писал Максимилиан Волошин, они закончили свой земной путь в городах, которые любили больше других на свете.
-----------------------------------------------------------------------------------
Ilya
06.04.08 17:57
Блестящая информация. Особенно о Бродском-актере одесской киностудии и одесской версии знкомства поэтов. И, конечно, же "параллельный монтаж" творческих планид двух поэтов. Ну и как восклицательный знак в финале - на мой взгляд абсолютно верные слова Петра Вегина. (кстати одного из тех, кто пробил в 75-ом публикацию ВВ в "Дне позии") Спасиюо С. Демину и Иноходцу.
-----------------------------------------------------------------------------------
Ilya
06.04.08 18:12
И в продолжение темы. Пролистал интернет-версии наших авторитетных "толстых" журналов за январь - от "Нового мира" до "Октября". О семидесятилетиии ВВ нигде ни слова. Ни в поэтических подборках, ни в эссеистике. Мелковат Владимир Семенович как поэт для этих изданий. А может быть - вообще не поэт. Смешно. От высоколобости и снобизма редакторов.
И мне давали умные(?) советы,
Чуть свысока похлопав по плечу,
Мои друзья - известные поэты -
"Не стоит рифмовать "кричу-хочу"
А Бродский - "Лучшему русскому поэту..." Браво, Иосиф Александрович!
-----------------------------------------------------------------------------------
Mark
07.04.08 06:25
В моей статье "Высоцкий в США" я ссылаюсь на Иосифа Богуславского из Бостона, который задал Бродскому этот вопрос - что именно написал тот на книжечке стихов. Бродский ответил, что он написал "Лучшему поэту России - как внутри её, так и извне." Я эту информацию получил непосредственно от Богуслвского.
-----------------------------------------------------------------------------------
Sergey_T
07.04.08 23:53
См.: М.Цыбульский. "Высоцкий и Бродский"
-----------------------------------------------------------------------------------
Но дату стихотворения, не мешало бы узнать.