Василий Борисович Ливанов

Не смог пройти мимо отличной подборки материала Ливанов-Высоцкий от dondanillo. https://ru-sherlockiana.livejournal.com/100355.html#cutid1
Василий Ливанов и Владимир Высоцкий — Шерлок Холмс и Глеб Жеглов. Два великих русских артиста, обладатели роскошных голосов, в один и тот же год сыгравшие главные роли в многосерийных телефильмах с детективным сюжетом. Если захотеть, можно вдоволь напроводить параллелей. И «Место встречи...» и «Шерлок Холмс» стали, как говорят, культовыми лентами. Реплики персонвжей вошли в разговорную лексику, многие помнят картины наизусть. Но, впрочем, подобное перечисление — занятие досужее. Интереснее и важнее, на мой взгляд, найти документальные свидетельства взаимоотношений двух художников. Поэтому, позвольте обратиться к фактам и цитатам.

Известно, что они были знакомы. Василий Борисович очень тепло отзывался о Владимире Семеновиче. Вот, что он сказал, например, в давнишнем интервью «Московскому Комсомольцу»:

«– Чудаки никогда не переводились на свете. Чудаками в самом высоком смысле этого слова я бы назвал Василия Шукшина, Владимира Высоцкого, Людмилу Гурченко. Если считать чудачеством бескорыстие и бесконечную преданность своему делу...»
В другой раз, отвечая на банальный вопрос журналиста о том, как он приобрел столь выразительный хриплый голос, Ливанов поведал замечательную историю:
«– Этот голос — мой хлеб. Ведь на улице меня никто не узнает, а стоит произнести одну фразу и — все... Однажды мы ехали из Питера с Володей Высоцким от нашего общего друга (имеется в виду Кирилл Ласкари, балетмейстер, сводный брат Андрея Миронова — Д.Д.), курили в тамбуре и очень бурно дискутировали по поводу детской литературы. Володя задумал детскую книгу в стихах, а у меня уже был »сказочный« писательский опыт плюс работа в мультипликации... Вдруг блондиночка проводница высунулась. Володя ей раздраженно: »Ну чего тебе?« А она и говорит: »В жизни двух таких голосов не слыхала!"
(«Совершенно секретно». 1998. № 11. С. 10)
В бытность мою редактором журнала о бодибилдинге я водил знакомство с Игорем Филипповичем Петрухиным, одним из советских культуристов 60-х, артистом цирка, силовым жонглером и дрессировщиком. В середине 90-х годов, расставшись с цирковой ареной, Петрухин вернулся в бодибилдинг в качестве спортивного журналиста и ведущего соревнований. В одном из интервью Игорь Филиппович рассказал интереснейший эпизод:
"Именно так у меня вышло с Василием Ливановым, замечательным нашим артистом. Тренировались мы тогда в Лужниках, в «грелках», где зимой переодевались и грелись конькобежцы. В культуризме я тогда уже имел успехи и известность, так что для начинающего Ливанова был фигурой: вот и разговорились, с тех пор и ходим друзьями.
Через него я единственных раз увидел Высоцкого, в тогдашнем Ленинграде, где я гастролировал с цирком, а Ливанов снимался в роли Шерлока Холмса. Был там у Василия день рождения, и небольшой компанией отправились мы в ресторан, позже подошел и Высоцкий. Это было незадолго до его смерти, выглядел он очень плохо. Но пришел. Он очень нежно относился к Василию.

И тут такая история. Есть у Васи премилая слабость: в легком подпитии он готов часами читать стихи, и читает замечательно. Вот и тут... А неподалеку сидело несколько кавказцев, им не понравилось. Вызвали они администраторшу, и явилась дама типичного такого совкового вида и манер: с «халой» на голове и визгливым голосом. Вася замолк, но ненадолго. И тогда к нашему столику подошли двое кавказцев и довольно бесцеремонно сделали замечание. И сразу мертвая тишина, я как-то не сразу сориентировался, и вдруг вижу лицо Высоцкого: он медленно повернулся к ним и пристально оглядел, и, знаете, стало страшно: этот немигающий, тяжелый взгляд, эти желваки на измученном, сером лице... Одним словом, те попятились, правильно все поняв, а потом прислали нам ящик шампанского и свои извинения. Хотя я не уверен, что они узнали Высоцкого, тут дело было в другом«. (журнал »Спортивная жизнь России" № 10-11, 1998)


У Ливанова и Высоцкого нет общих киноработ. Хотя как минимум дважды был шанс сняться вместе. В первую очередь, в популярнейшей ленте Георгия Юнгвальд-Хилькевича «Д,Артаньян и три мушкетера». Роль Атоса, сыгранную коллегой Владимира по Театру на Таганке Вениамином Смеховым, режиссер первоначально предлагал Василию Ливанову. Хилькевич много раз рассказывал об этом в интервью. Вот одна из интерпретаций:
"Атос — это сплошное благородство и резонерство. Сниматься в роли Атоса должен был Вася Ливанов. И он был единственным кандидатом. Но Ливанов — человек сложный. Он два раза приезжал в Одессу на пробы. На него надели костюм, сделали прекрасные фотопробы. И все было замечательно. Но потом Вася пропал и до конца съемочного дня не появился.
Я же был подневольным, начинающим режиссером и не мог утверждать актеров без проб. И должен был пробовать до победы.
Я понял — значит, не судьба. Не случилось Василию Борисовичу сыграть Атоса. Зато он стал Холмсом."

(Георгий и Наталия Юнгвальд-Хилькевич. Главы из книги «За кадром». Изд-во «Центрополиграф». 2000г.)
Сам Вениамин Смехов, однако, придерживается несколько другой версии. В книге «Театр моей памяти» он вспоминает, что «Хил» — так зовут Юнгвальд-Хилькевича друзья — позвонил ему и сказал:
«— Веня, по заказу телестудии «Экран» я запускаю три серии фильма о мушкетерах. Потрясающий сценарий Розовского, гениальные песни Максима Дунаевского на грандиозные стихи Ряшенцева. Веня, я беру тебя на роль Атоса — без всяких проб! Приезжай в Одессу, поищем грим, обо всем договоримся. Мне дали «зеленую улицу», все решаю я сам. Согласен?»
(Главы из книги «Театр моей памяти». Изд-во «Вагриус». 2002г.)
И Смехов согласился стать Атосом. Дальнейшее — всем известно.

Ну а Высоцкий? Дадим слово исполнителю роли д'Артаньяна Михаилу Сергеевичу Боярскому:
«Мало кто знает, но изначально режиссер картины Юнгвальд-Хилькевич хотел пригласить на роль Д'Артаньяна Владимира Высоцкого. Под него подбирались и остальные актеры, но в последний момент Высоцкий отказался, решив, что староват для этой роли.» (газета «Новые Известия», 20 декабря 2004 г.)
В другом интервью Боярский излагает эту же версию, но с дополнительными деталями:
«— Раз уж мы заговорили о »Мушкетерах", то не расскажете ли о том, как вас выбирали в д'Артаньяны?
— Пробы происходили в Одессе. Был я не первым д'Артаньяном, а десятым или пятнадцатым. Мы пробовались вместе с Игорем Старыгиным. И, собственно, я не очень рассчитывал получить роль д'Артаньяна, потому что вначале мне предлагали Рошфора, Атоса и других. Такие метания из стороны в сторону были малопонятны, но уж пробоваться — так на д'Артаньяна. Я поехал в Одессу, и — о чудо! — меня утвердили. Вероятно, сыграло свою роль то, что Дунаевский знал о моем музыкальном образовании и что я смогу петь его песни сам, а не чей-то голос за кадром зазвучит. И младше я был всех остальных мушкетеров — все как в романе Дюма.

Интересно, что первоначально Георгий Юнгвальд-Хилькевич на роль д'Артаньяна планировал пригласить Высоцкого, и под него подбирали всех остальных актеров. А в последний момент Высоцкий сказал, что староват для этой роли. Может быть, у него были какие-то дела, семейные или творческие, — не знаю. Факт тот, что он отказался. После этого начались метания группы, ведь все было построено на Владимире Семеновиче. Вроде, он должен был и песни писать для фильма... Я не знаю всей этой истории до конца".
(еженедельник «Ваш досуг». 1998. № 42, также газета «Культура» №49 (7160) 31 декабря — 13 января 1998г.)
Сам Юнгвальд-Хилькевич говорит, что все было по-другому, проще. Вот отрывок из интервью режиссера:
"— Вы действительно хотели снять в роли д’Артаньяна Владимира Высоцкого?

— Не совсем так. Когда мы с Володей просматривали фильм, он, видимо, просто ревновал меня к Боярскому. Я у него спрашивал: «Володя, ты что, представляешь себя д’Артаньяном? Какое ты имеешь отношение к этой роли?!». А он отвечал: «А Майкл Йорк?!». И он был действительно прав.

Есть англо-перуанская экранизация «Мушкетеров», дико смешная. Там д’Артаньяна играет Майкл Йорк, а Анну — Джеральдин Чаплин. Д’Артаньян — блондин со сплющенным носом, скачет на огромном мерине и попадает во всякие необычайно смешные ситуации. Мне подобная интерпретация тогда казалась невозможной. В роли гасконца я видел только Боярского.

Конечно, Володя мог это тоже сделать, по-своему, совсем не так, как Миша. Не знаю, какой бы тогда получилась картина. Ведь Высоцкий был персонажем вовсе не мушкетерской актерской темы, которую он устно выразил в фильме «Опасные гастроли»: «Бегу, бегу и не знаю, куда». А мои герои всегда знали, куда и за что.« (украинский еженедельник светской хроники »Бульвар Гордона" № 3 (482), 18 января 2005)
Правда в другом интервью Хилькевич уже иначе рассказывает о возможном д'Артаньянстве Высоцкого:
"— А неужели Высоцкий не мечтал сыграть д’Артаньяна в вашем фильме?
— Как актер, конечно, он ревновал к тому, что в этой роли я снимаю Боярского. Обижался, но никогда не унижался до просьб. Думаю, Володя с его нечеловеческим талантом вполне мог сыграть. Это было бы событием«. (»Экспресс-газета")
А в третьем случае и вовсе предлагает мировоззренческо-философское обоснование:
«— Когда вы задумали снимать »Д'Артаньяна и трех мушкетеров" , по-моему, еще был жив Высоцкий , и он был вашим другом, почему вы не ему предложили сниматься?

— Вы знаете, во времена социализма стандартизация мышления охватывала даже тех, кто ненавидел этот социализм. Скажем, представить себе Высоцкого или Майкла Йорка в роли Д'Артаньяна было нельзя, когда его должен был играть Боярский. Он соответствовал представлениям«. (интервью радиостанции »Маяк")
Наверное не стоит грустить, что мы не увидели Высоцкого в роли безрассудного гасконца — все-таки в 1979 году он никак не походил на молодого задиру. Уж роковая тень легла на его лицо, и роль пушкинского Дон Гуана для обреченного поэта была куда как органичней. Что же до Атоса-Ливанова... На мой вкус — таланту Василия Борисовича буффонада, которой изобилует постановка Хилькевича мало подходит. При всем искрометном веселье, которое несомненно присутствует в характере нашего любимого артиста, дарование его отнюдь не водевильного порядка. Кроме того, похоже, что съемки «Мушкетеров» и «Холмса» хронологически накладывались друг на друга. Представьте мы бы знали Ливанова в роли графа де Ла Фер, и лишились бы Шеролка в его исполнении... Вот ужас-то!

Помимо «Мушкетеров» Высоцкий с Ливановым имели шанс встретиться и на площадке фильма «Звезда пленительного счастья», где Василий Борисович блистательно сыграл императора Николая I. Есть информация о том, что в первоначальном сценарии был персонаж Александра Пушкина, и на эту роль якобы звали пробоваться Высоцкого. Сведения эти неподтвержденные, они промелькнули в интервью ВВ, которое то ли было, то ли нет. Автор опубликовал его через пятнадцать лет, заявив, что в 1974 году ему не удалось напечатать текст в силу цензурных барьеров. Итак, Высоцкий-Пушкин...
"– Кто его будет играть?
Высоцкий пожал плечами:
— Какой-то молодой актёр. Видел снимок с проб: сидит спиной. Похож. Режиссёр Мотыль, вроде бы, хотел взять меня на пробы, но как-то мягко отказали. Не дали. У нас ведь так: тем, кто имеет столкновения с правительством, не дают соприкасаться с этой темой. Повышенная популярность и т.д. Вообще, у нас в Госкино, — с горьким сарказмом говорит он, — хотят, чтобы министра играл сам министр, зама — его зам и т.д".
(интервью газете «Комсомолец Татарии». Набережные Челны, 27.06.1974 г.)
Повторюсь, что эта цитата вызывает у меня сомнения, т.к. стилистически не похожа на высказывания Высоцкого. Вряд ли он стал бы употреблять в отношении самого себя фразу «тем, кто имеет столкновения с правительством». Высоцкий никогда не «позиционировал» себя диссидентом, и даже в интервью американской телепрограмме «60 минут» был куда более лоялен в высказываниях. Если мне не изменяет память в тех редких случаях, когда он публично сетовал на взаимное непонимание с Системой, он употреблял эвфемизм «начальство».

Совместной работы Высоцкого и Ливанова не случилось, но очень сильное взаминое расположение было. Тем более, их связывало множество общих друзей — Кирилл Ласкари, Олег Даль, Леонид Енгибаров, Савелий Ямщиков...

«Собаку Баскервилей» снимали в 1980 году. Есть свидетельства конкретной встречи двух артистов и в эту пору. Тема была несколько деликатной. Игорь Масленников в интервью газете «Беларусь сегодня» так отвечает на вопрос журналиста:
"— Как вам удавалось противостоять «зеленому змию», во власти которого пребывали некоторые актеры?

— Михалков много пил. Группа докладывала мне, что за смену он «уговаривает» бутылку коньяка и ничего не ест. Для такого здорового организма это сущие пустяки.

А Ливанов в то время был «зашит». Нам пришлось это сделать. Перед началом съемок мы через Высоцкого попросили Марину Влади, чтобы она прислала из Парижа препарат, который у нас не выпускали. И Володя вдвоем с Олегом Далем ловили Ливанова по всей Москве, чтобы «зашить».

— Почему именно они?

— Потому что они были его друзьями и «коллегами» по этой части, а значит, авторитетами."
Фильмы «Место встречи изменить нельзя» и «Шерлок Холмс и доктор Ватсон» были продемонстрированы по телевидению в 1980 году. Свою работу Высоцкий, насколько я знаю, успел посмотреть, а вот видел ли он, всегда переживавший за друзей, масленниковского «Холмса»?

Года полтора назад мне в очередной раз посчастливилось — я нашел в сети информацию, прямо говорящую о том, что Высоцкий успел оценить актерскую работу Василия Ливанова в фильме «Шерлок Холмс и доктор Ватсон». Интересно, что сам Василий Борисович не знал о том, что Володя видел «Холмса». Получилось так, что, разыскав это уникальное свидетельство, через двадцать семь лет я передал ему привет от ушедшего товарища.

Вторая часть подборки.
тот матриал, ввиду его уникальности, я позволю себе привести целиком, не раздергивая на цитаты.
Борис ПРОХОРОВ

«— ВЛАДИМИР СЕМЕНОВИЧ? — НЕТ ПРОСТО ВОЛОДЯ...»

21 год спустя: воспоминания о встрече с Владимиром Высоцким


Наверное, нас ждали — дверь распахнулась на первую трель звонка. Щурясь от подъездного полумрака, я шагнул прямо в освещенную комнату. Крепкое оценивающее рукопожатие, безмолвный диалог глаз — ну-ка, что ты за гусь?

— Владимир Семенович?

— Нет, просто Володя. Сразу стало легче. Тысячу раз представлял себе эту встречу, почему-то веря, что она рано или поздно состоится. И она действительно произошла, но как-то буднично и просто, что впору и разочароваться. Так мечты не сбываются. И эта искорка зажигания — просто Володя (!) — как свидетельство: есть контакт. Обожаю эти мгновенные контакты, после которых надо просто быть самим собой и не притворяться очень уж умным. Он сразу дал понять, что здесь нет ни кумиров, ни поклонников, а есть нормальные мужики. И без церемоний, без реверансов. А я боялся разочароваться. Ведь бывает и так, а с кумирами особенно часто.

Однако по фильмам — радист из «Вертикали», незабвенный Глеб Жеглов — он представлялся совсем иным: эдаким коренастым крепышом. Ничего подобного: изящный, стройный и достаточно высокий, скорее худой, чем атлетичный. Руки только выдают силушку — жесткие рабочие руки. Одет по-домашнему просто, в джинсы и такую же рубашку.

— Ребята, извините, «Шерлок Холмс» по ящику! Досмотрим?

Конечно, досмотрим. Хотя какой тут Холмс? Боясь лупать глазами своего кумира, я уставился на экран, ничего не соображая по сюжету, искоса разглядывая обстановку.Прихожей действительно нет. Сразу попадаешь в большую комнату, которая как бы поделена на зоны. Справа — импровизированная гардеробная, где на кресло свалены наши пальто, в углу видны две гитары. Дальше — проход вглубь квартиры. Налево — гостиный уголок, где мы и расположились на диванах вокруг столика. Дальше — рабочая зона: какая-то радиотехника, микрофоны и синхронизаторы. По углам —церковная утварь. Благостные апостолы в полный рост жалостливо протянули длани навстречу друг другу. Книг немного —один сервант, и в основном художественные фотоальбомы. Все это пронизано острым запахом сердечных капель.

— А Васька-то Ливанов хорош! Люблю его до смерти! — его реплика по ходу фильма. — А Брондуков, а Зеленая! Вообще, отличная работа, аж завидки берут!
Я уже освоился настолько, что посмел поспорить с Высоцким насчет породы карикатурной собаки-ищейки, которой по сюжету надо сдохнуть от таблетки с ядом. Был не прав, зато выяснил, что поэт и в собаках — дока. Но тут надо сказать, как я вообще попал в эту квартиру.

Всему «виной» — старатель Вадим Иванович Туманов, мой старый знакомый еще по Хабаровску. Золотопромышленник, богатей, «новый русский» еще в те далекие времена, он имел слабость прихвастнуть своими шальными деньгами: «Знаешь, Борь, у меня только долгов сто двадцать пять тысяч». Его щедрость просто шокировала. Как-то мне удалось оказать ему крошечную услугу. Так потом он просто достал своим желанием отблагодарить. То навязывал японскую стереосистему, то —цветной телевизор — по тем нищим временам это были отнюдь не подарки. Наконец, чтобы он отстал, я решил поднять цену до немыслимого. Зная, что он дружит с Высоцким («Речка Вача», «Побег на рывок» посвящены Туманову), я поставил ему ультиматум: «Познакомь с Высоцким, и мы квиты!»

Думал, он обидится, мол, ну ты, брат, загнул! А Вадим Иванович удивленно пожал плечами, просто потянулся к телефону и отрекомендовал меня Высоцкому уникальным способом: «Хороший парень, хотя и журналист». И тут же мне:

— Собирайся, поехали!

— Как поехали, куда? Ночь на дворе, с пустыми руками в гости да еще к кому! С ума ты сошел!

— Не бойся, есть у меня для него якутский сувенир!

Признаюсь: я был пьян от счастья. Ничего в мире в те годы не было для меня дороже возможности такой встречи.

По дороге от станции метро «Южная» до Малой Грузинской Вадим тщательно инструктировал меня, как себя вести. Во-первых, никакого спиртного. Во-вторых, никаких интервью, никаких «планов на будущее». Сегодня ты не журналист, ты —гость из глубинки. Остальное — по ходу. Я возмутился: спиртное — ладно, бог уж с ним. Но как же: встретиться с Высоцким и не рассказать об этом?

— Не любит он вашего брата. Московские редакции его и так достали. Берут интервью, а потом не печатают. И тебя не напечатают.

— Но почему? — я был провинциален и глуп, таким, кстати, и остался. И решил блокнот не доставать — кто их разберет, эти московские штучки. Познакомимся, поговорим, а там видно будет. Так что ни в тот вечер, ни после я не сделал ни одной записи. И сейчас веду репортаж по памяти. Это нетрудно: каждое слово Поэта, каждый его жест врезались в мозговой компьютер навсегда.

Так же, как и его песни.

Шел одиннадцатый час ночи, и Шерлок Холмс успел расправиться со своими врагами. Мы потянулись на кухню, в глубь квартиры. Хозяин сам показал: здесь, налево, — спальня, вот мой рабочий стол. «Я пишу по ночам — больше тем!» Здесь, направо, — прочие удобства. А вот и кухня! Просторная, в стиле а-ля рюсс, под потолком высокие полки, расписанные петухами, уставленные всякими импортными банками. Главный предмет — широкий крестьянский стол, вдоль него — лавки. «Сейчас мы закусь изобретем —Маринка столько вкуснятины натащила».
Четвертым в нашей компании был Сева, фамилии я его тогда не знал, мельком отметив, что где-то его видел. Потом вспомнил: да в кино же, вместе с Жегловым. Сева Абдулов отнесся ко мне настороженно, холодно и ревниво. И не без оснований —я-таки оправдал его худшие опасения. Вадим Туманов торжественно достал свой сувенир — большую копченую оленью ногу! Под вопли восторга мы решили пощадить заграничную вкуснятину, жадно набросились на российский деликатес. Володя отрезал себе здоровые куски, поливая их лимонным соком и наворачивая будь здоров. Вадим и Сева не отставали, однако мне кусок не лез в горло. Я умоляюще смотрел на Туманова, он словно бы не замечал моих взглядов. Пришлось пойти ва-банк!

— Не, мужики, я так не играю! Не по-русски получается: в одиннадцать ночи сидят четыре амбала, едят мясо, и — ничего? Как сектанты или заговорщики. Правильно вас, москвичей, КГБ шпыняет. Давайте хоть для конспирации...

Рассмеялись, даже Сева улыбнулся.

— Старик, клянусь — в доме ни капли! Севка не даст соврать.

Вот она где пригодилась, провинциальная предусмотрительность. А у нас с собой было! Все мы непьющие, а какой-нибудь паршивенький коньячишко всегда найдется, на всякий пожарный случай! А мне нужен был праздник, был нужен тост. Мы разлили это дело чисто символически, буквально по 15 капель. И я поднял. И я сказал:

— Володя...

И захлебнулся от нахлынувших чувств. Как много мог бы я сказать ему о народной любви к его песням, к нему самому! Как много он значит только своей жизнью, своим дыханием, своим словом для огромной измученной, самой светлой и честной страны.

Но чтобы не сбиться на высокопарные пошлости, чтобы не испортить вечер с копченой оленьей ногой, я сказал просто:

— Володя, давай тяпнем за наше проклятое ремесло — говорить правду!

И все мы смочили губы отличным киргизским «Манасом». А потом заговорили — так просто, ни о чем и обо всем сразу. Он спросил, какая песня больше всех лично мне нравится, и я только и смог выдохнуть — все! Я их все наизусть знаю. Высоцкий рассмеялся: старик, да все и я сам не знаю, их же больше восьмисот! Но я не сдавался: ладно, пусть не все, а ты сначала попробуй достать в Хабаровске или во Фрунзе свои записи! Что достал, то и знаю. Хочешь — поверь, хочешь — проверь.

— Ну, а первую, что услышал, помнишь?

Тэк-с, подумал я, деградирую — не я, а у меня берут интервью. Прошло тридцать лет, но первую встречу с песнями Высоцкого отчетливо помню. В те годы, почти как все, я тренькал на гитаре, что— то сочиняя. Разумеется, знал — нельзя было не знать наизусть — все тогдашнее бардовское: и о дежурном по апрелю, и про синий троллейбус, и про братана с психами в Белых столбах, и Визбора, и Кукина, и Галича, и Окуджаву, и Новеллу Матвееву и Аду Якушеву... Все это я передал поэту в двух словах, и ему было приятно.

— Да брось ты — пишу, как бог на душу положит. Сам не понимаю, почему так получается. Ну, а последние — «История болезни», «Диагноз», «Детство», «Охота на волков» — как тебе?

— Мр-мр, — что-то пролепетал я, лишь бы уйти от расспросов —этих шедевров гражданской лирики я тогда даже не слышал! Да и вообще мало кто слышал: Высоцкий оказался неисчерпаем, его и до сих пор не объяли во всей его глобальности. А тогда ловко перевел разговор на другую тему: мол, давайте лучше о бабах. «Володя, — говорю, —ты зачем Марину зовешь Маринкой? У нас в Киргизии рыбка такая водится в горных речках. Вяленая с пивом отменно хороша».

— Серьезно? — очень удивился он и что-то черкнул на столешнице.

Хочу быть правильно понятым: я не пишу литературоведческое исследование о творчестве лучшего Поэта 20-го века. На это у меня не хватит ни мозгов, ни эрудиции. Не пишу о том влиянии, которое оказал Высоцкий на миллионы людей нескольких поколений. В конечном счете (без преувеличения!) — на судьбу страны.

Пусть простит читатель за то, что рассказ больше не о Высоцком, а о себе, счастливчике, которому тоже удалось прикоснуться к вечности, посидеть в компании с великим. Очень хочу хоть словцом, хоть черточкой, хоть своим отношением дополнить его портрет.

Я никогда не слышал его песен «живьем» — столица далеко, а провинция не была избалована его концертами, хотя на Высоцкого шли все и без рекламы. Мне не посчастливилось его поймать ни в Тольятти, ни в Пятигорске, ни тем более в Киргизии. И конечно, я не осмелился бы попросить его спеть в тот вечер. Помог случай. Вдруг Володя всполошился: что же мы тут сидим, там же по ящику про Шукшина показывают. Шел телевизионный очерк об алтайской деревушке Сростки, рассказывали мать и сестра Василия Шукшина. Высоцкий был очень растроган. Просто так, без гитары, он вдруг спел — продекламировал всего один куплет: Уже ни холодов, ни льдин. Земля черна, красна калина. А в землю лег еще один На Новодевичьем мужчина.... И едва не прослезился и, как мальчишка, засмущался своей нежности к Василию Макаровичу. И чтобы спрятать это, перешел на веселое: «Мы обмывали его фильм »Живет такой парень« в кабаке.Вдруг явился Евтушенко, в потрясающей заграничной шубе. Как всегда — весь из себя, на козе к нему не подъедешь. А тут — Вася! Схватил вилку, давай гонять его вокруг стола, приговаривая: »Вот кто мне за банкет-то заплатит!"

Остается рассказать, почему я молчал целых 20 лет. У меня есть уважительная причина. На обратном пути Вадим Туманов просто по-человечески попросил: «Боря, будь другом, ничего не пиши об этом вечере и о Высоцком. По крайней мере десять лет!» Я был ему так благодарен, что дал слово молчать вдвое дольше". А тут еще вскоре о Высоцком заговорило столько людей и так много, что было неловко присоединиться к могучему хору его близких и друзей, мол, и я, и я сподобился.

Срок истек, хор иссяк, теперь можно добавить к облику Поэта и этот вечер.

Все мы тогда были уверены, что Высоцкий вечен, он всегда будет с нами и споет все то, о чем не говорят по телевизору и не пишут в газетах. Мы были уверены, что дождемся официального признания Владимира Семеновича в нашей стране. Дождались, признание вроде бы пришло, хотя и после его смерти. И фильмы сняты, и книги вышли, и памятник стоит, и в школьной хрестоматии его «проходят» (вот бы посмеялся он от души — навели хрестоматийный глянец!). А все не то — не наш это Высоцкий! С известной долей уверенности могу сказать — забронзовев, ушел, уходит он от нас. Умирает, окончательно обессмертившись.

Главное — его уже нет в нашей душе.Как больно, как физически остро его не хватает! Как не хватает стране Поэта именно такого масштаба и такой гражданственности! В тяжелейший кризисный момент как пригодилось бы его слово о настоящем, подлинном маразме российских «всех этажей власти»! Как проходит мимо него наша бесполая, расхристанная молодежь! Как пригодились бы всем нам сейчас его оптимизм и бесконечная вера в свое Отечество! «Не волнуйтесь — я не уехал. И не надейтесь — я не уеду!»

Сейчас, в дни памяти, опять начнутся идиотские словопрения: с кем бы он был? С «ними» или с «нами»? Чушь все это. Высоцкий был бы ни с кем! Он был и остается только со своим народом!
«Ой, Вань, гляди какие карлики!» — вот что он бы спел, глядя на заседания Государственной думы. Ах, как он был молод и дерзок: для всей страны он был просто Володя. И это не фамильярность, это было всенародное родство. Его отчество — Семенович — мы узнали только после смерти.

И последний штрих того вечера: где-то около часу ночи раздался звонок — Высоцкого ждали в какой-то компании. Он извинился перед нами: отказаться от приглашения было нельзя. «Может, подождете? Я скоро вернусь». Мы стали собираться вместе. На прощанье я еще раз обнаглел. Смерть не люблю автографы, а тут — будь что будет!
— Какой разговор, старик! — он достал стандартную открытку и быстро начертал: «Добра!» Расписался и поставил дату: 23 марта 80-й год.

Жить ему оставалось всего четыре месяца.

Газета «Народы Кавказа» (Владикавказ), от 22.01.2002, номер 002, стр. 3, 23.