Из новой статьи А.В.Кулагина «Нужно провести глубокий поиск...».
Цитата
Есть в журнале и текстологические работы — например, статья А. Сёмина «Рукописи, которых... не было?!» (7–8). Автор её пытается доказать, что несколько поздних стихотворений Высоцкого («Мой чёрный человек в костюме сером...», «Слева бесы, справа бесы...») являются подделкой и что в изданиях сочинений поэта их можно печатать в лучшем случае в разделе «Dubia». Тема была продолжена исследователем и в позднейшей большой статье «Шестое доказательство» (15–18). Не занимаясь специально текстологией, мы не будем соглашаться или, напротив, полемизировать с коллегой, тем более что оригинальные ав— тографы названных стихотворений пока не обнаружены, и исследователям приходится довольствоваться копиями. Хотя сомнения А. Сёмина в подлинности рукописей небезосновательны, всё же ясно, что никакие текстологические выкладки в таком случае не могут дать результата, на сто процентов точного. Но у нас есть чисто литературоведческие соображения по поводу изложенной в статье версии. Так, автор её, анализируя стихотворение «Новые левые — мальчики бравые...», не видит разницы между автором и лирическим героем, соотнося содержание стихотворения с биографией самого Высоцкого (для аргументации А. Сёмина это важно), между тем как ни одно лирическое произведение нельзя воспринимать как буквальное отражение жизни. «Чудное мгновенье» вспоминает не Пушкин, а его лирический герой, и если в стихах Высоцкого появляется в качестве персонажа «мадам переводчица», то это не значит, что она — реальное лицо. Или: А. Сёмин почему-то считает, что текст стихотворения, возникшего под д а в н и м впечатлением, не может быть записан поэтом неряшливо; но дело ведь не в давности впечатления, а в условиях, при которых записывались стихи: не всегда это происходит в рабочем кабинете, за письменным столом. Или: не очень ясно, для чего автор избегает традиционного и внятного способа записи стихотворного ритма, пользуясь собственной, сложной, читателю журнала не понятной формулой, состоящей из цифр и латинских букв, а главное — что даёт ритмика для понимания сути вопроса? Далее, напрашивается вопрос: если не Высоцкий — то кто мог написать эти стихи уровня, не побоимся сказать, позднего Пастернака (его «Нобелевской премии») или позднего Твардовского? Никак не можем согласиться с А. Сёминым в том, что «сомнительные», с его точки зрения, стихи похожи на многочисленные посмертные посвящения Высоцкому (и, стало быть, подделать их не составляло большого труда). Например, «Слева бесы...» — эпохальное стихотворение, соединяющее в себе русскую литературную традицию (Пушкин, Достоевский...) и трагический опыт советской эпохи, с её ГУЛАГом и коммунистической идеологией, поддерживаемой бодрыми физкультурными маршами и официозным искусством в целом («Ну-ка, солнце, ярче брызни!»). А. Сёмин напрасно, на наш взгляд, критикует это стихотворение за то, что оно «почти целиком» состоит из «чужих слов» и «многократно использованных образов». Нет, просто здесь высокая степень интертекстуальности, для Высоцкого вообще очень характерной (назовём, например, уже упоминавшееся нами стихотворение «Люблю тебя сейчас...», насыщенное пушкинско-есенинско-маяковскими мотивами11). Не уступят «Бесам...» и другие стихи — «Я никогда не верил в миражи...» или «Меня опять ударило в озноб...» И в-четвёртых — «кому и зачем это нужно?» В финале статьи возникает имя Г. Антимония, предоставившего эти тексты в Театр на Таганке для спектакля «Владимир Высоцкий». Получается, что тексты подделал если не сам таганковский завлит, то кто-то стоящий за его спиной или воспользовавшийся его «доверчивостью». Предлагаемые автором варианты объяснения (неведомый мистификатор хотел «потешить собственные поэтические амбиции» или, может быть, «примитивизировать» и «клишировать» подлинное мировоззрение Высоцкого «во имя неких идеологических установок») кажутся нам слишком уж сложными, трудно объяснимыми психологически и реально (посмотреть бы на этого знатока «подлинного мировоззрения Высоцкого» из эпохи начала восьмидесятых). Рассчитывать же на то, что такие стихи могли бы прозвучать в спектакле, тоже не приходилось: жёсткие цензурные условия тех лет общеизвестны.
Могу согласиться с Кулагиным в том, что доводы от текстового анализа решающими не являются.
Напомню, однако, что «Новые левые — мальчики бравые...» В.И.Туманов некогда представил массам трудящихся именно
соотнося содержание стихотворения с биографией самого Высоцкого. Из его рассказа в статье «Жизнь без вранья» читатель впервые узнал и о существовании этого стихотворения, и об обстоятельствах его создания. И «мадам переводчица» в его версии была-таки действительным лицом, а не условно воображаемым.
Получается, что Кулагин, во всяком случае, косвенно поддержал Сёмина в недоверии свидетельствам Туманова.
