«Новые левые — мальчики бравые...»

Дальше можно только гадать: то ли Туманов в воспоминаниях и впрямь цитировал стихи по памяти, запомнив их при жизни Высоцкого или в начале 1980-х; то ли перед публикацией отдал лист в редакцию для сверки, а потом не получил его обратно, — в 1990-х он этого пояснить уже не смог.

Да, кстати, желающие могут найти в интернете текст новых левых в других редакциях))) с добавлением ещё одного куплетика))) или вариантом строк

Да, кстати, желающие могут найти в интернете текст новых левых в других редакциях))) с добавлением ещё одного куплетика))) или вариантом строк

Есть в журнале и текстологические работы — например, статья А. Сёмина «Рукописи, которых... не было?!» (7–8). Автор её пытается доказать, что несколько поздних стихотворений Высоцкого («Мой чёрный человек в костюме сером...», «Слева бесы, справа бесы...») являются подделкой и что в изданиях сочинений поэта их можно печатать в лучшем случае в разделе «Dubia». Тема была продолжена исследователем и в позднейшей большой статье «Шестое доказательство» (15–18). Не занимаясь специально текстологией, мы не будем соглашаться или, напротив, полемизировать с коллегой, тем более что оригинальные ав— тографы названных стихотворений пока не обнаружены, и исследователям приходится довольствоваться копиями. Хотя сомнения А. Сёмина в подлинности рукописей небезосновательны, всё же ясно, что никакие текстологические выкладки в таком случае не могут дать результата, на сто процентов точного. Но у нас есть чисто литературоведческие соображения по поводу изложенной в статье версии. Так, автор её, анализируя стихотворение «Новые левые — мальчики бравые...», не видит разницы между автором и лирическим героем, соотнося содержание стихотворения с биографией самого Высоцкого (для аргументации А. Сёмина это важно), между тем как ни одно лирическое произведение нельзя воспринимать как буквальное отражение жизни. «Чудное мгновенье» вспоминает не Пушкин, а его лирический герой, и если в стихах Высоцкого появляется в качестве персонажа «мадам переводчица», то это не значит, что она — реальное лицо. Или: А. Сёмин почему-то считает, что текст стихотворения, возникшего под д а в н и м впечатлением, не может быть записан поэтом неряшливо; но дело ведь не в давности впечатления, а в условиях, при которых записывались стихи: не всегда это происходит в рабочем кабинете, за письменным столом. Или: не очень ясно, для чего автор избегает традиционного и внятного способа записи стихотворного ритма, пользуясь собственной, сложной, читателю журнала не понятной формулой, состоящей из цифр и латинских букв, а главное — что даёт ритмика для понимания сути вопроса? Далее, напрашивается вопрос: если не Высоцкий — то кто мог написать эти стихи уровня, не побоимся сказать, позднего Пастернака (его «Нобелевской премии») или позднего Твардовского? Никак не можем согласиться с А. Сёминым в том, что «сомнительные», с его точки зрения, стихи похожи на многочисленные посмертные посвящения Высоцкому (и, стало быть, подделать их не составляло большого труда). Например, «Слева бесы...» — эпохальное стихотворение, соединяющее в себе русскую литературную традицию (Пушкин, Достоевский...) и трагический опыт советской эпохи, с её ГУЛАГом и коммунистической идеологией, поддерживаемой бодрыми физкультурными маршами и официозным искусством в целом («Ну-ка, солнце, ярче брызни!»). А. Сёмин напрасно, на наш взгляд, критикует это стихотворение за то, что оно «почти целиком» состоит из «чужих слов» и «многократно использованных образов». Нет, просто здесь высокая степень интертекстуальности, для Высоцкого вообще очень характерной (назовём, например, уже упоминавшееся нами стихотворение «Люблю тебя сейчас...», насыщенное пушкинско-есенинско-маяковскими мотивами11). Не уступят «Бесам...» и другие стихи — «Я никогда не верил в миражи...» или «Меня опять ударило в озноб...» И в-четвёртых — «кому и зачем это нужно?» В финале статьи возникает имя Г. Антимония, предоставившего эти тексты в Театр на Таганке для спектакля «Владимир Высоцкий». Получается, что тексты подделал если не сам таганковский завлит, то кто-то стоящий за его спиной или воспользовавшийся его «доверчивостью». Предлагаемые автором варианты объяснения (неведомый мистификатор хотел «потешить собственные поэтические амбиции» или, может быть, «примитивизировать» и «клишировать» подлинное мировоззрение Высоцкого «во имя неких идеологических установок») кажутся нам слишком уж сложными, трудно объяснимыми психологически и реально (посмотреть бы на этого знатока «подлинного мировоззрения Высоцкого» из эпохи начала восьмидесятых). Рассчитывать же на то, что такие стихи могли бы прозвучать в спектакле, тоже не приходилось: жёсткие цензурные условия тех лет общеизвестны.

— Вот вы говорите, что слезы людские — вода?
— Да.
— Все катаклизмы проходят для вас без следа?
— Да.
— Христос, Робеспьер, Че Гевара для вас — лабуда?
— Да.
https://www.culture.ru/poems/33235/slezy-lyudskie

Шучу, конечно. Это не железный довод.

Христос, Робеспьер, Че Гевара для вас — лабуда?
...Че переехал из белого списка в чёрный, — объяснимо

Разве «новые правые» отрицали христианство?