Об авторе
Таганка
У судьбы расчет на крылья творчества.
Году этак в 1967-ом или 68-ом в доме появился рос¬кошный по тем временам радио-телевизионный комбайн «Беларусь». Родители, получив деньги за дом, проданный в деревне, не стали экономить, купили навороченное чудо отечественной радиотехники. В нем было все: радиопри¬емник, телевизор и проигрыватель. Большой, отделанный полированным светло-коричневым шпоном, он источал изумительный запах, который детским сознанием воспри¬нимался как запах дальних стран. В центре располагался серый телевизионный экран. С боков — зарешеченные от¬верстия, из которых шел звук. В нижней части находилась шкала радиоприемника. На ней были нанесены названия столиц различных государств. Их названия, звучащие словно музыка, я повторял нараспев: «Брюс-сель», «Ос-ло», «Бу-да-пешт», «Пра-га».
Каждый нашел свой интерес. Отец вечерами сквозь жуткий кошачий вой глушилок пытался услышать «Голос Америки». Оптимистичный и жизнерадостный брат мой Леха не отходил от телеэкрана. Его равно интересовали и «Голубой огонек», и «Новости», и фильм с участием Михаи¬ла Ульянова.
У меня была своя страсть: грампластинки. Вско¬ре они были затерты до дыр, хотя и являли собой то, что сегодня любой продвинутый отрок определил бы как «полный отстой». Главным образом, это были записи на¬родных ансамблей. Не будучи избалованным музыкой, я слушал их с огромным удовольствием, вновь и вновь ставя иголку на начало пластинки.
Запомнилась пластинка, на которой мексиканское трио «Лос Панчос» исполняли великую «Бессаме мучо» Консуэло Веласкес.
Besame, besame mucho,
Сото si fuera esta noche la ultima vez.
Besame, besame mucho,
Que tengo miedo tenerte, у perderte despues
— выводил трогательный и страстный голос. На глаза у меня наворачивались слезы, и я физически ощущал всю беспредельность мира и силу чувства любви.
В 1972-м году отец сумел подписаться на журнал «Кругозор», начинку которого составляли гибкие, записан¬ные на синей пленке, пластинки. Их было двенадцать — звуковых страничек с отверстием в центре. Последние две страницы — музыкальные.
Именно в «Кругозоре» я впервые услышал Булата Окуджаву. Так мне открылся мир авторской песни. Тогда же я услышал записи спектаклей «Московского театра дра¬мы и комедии на Таганке».
Прильнув щекой к полированному боку «Беларуси», не шелохнувшись, я слушал «Антимиры» Андрея Возне¬сенского, «Добрый человек из Сезуана», слушал Леонида Филатова. Задолго до того, как увидел лица актеров на те¬леэкране, мне были знакомы голоса Бориса Хмельницкого, Валерия Золотухина и Владимира Высоцкого. Таганка — стало волшебным словом.
В 1974-м году мои кумиры приехали со спек¬таклем в Новосибирск. Отдельный разговор — то, как я сумел пробраться на выступление камерной актерской группы. Скажу только, что для меня это было сказкой. Ожившей сказкой. Там я впервые увидел Бориса Алексее¬вича Хмельницкого. Колоритный, сильный, как-то по-осо¬бому совершенный, он виртуозно владел залом, воцаряя в нем напряженную тишину.
Если бы кто-то сказал мне, что этот человек через два десятка лет станет одним из близких моих друзей! Это было просто невозможно, потому что они были небожителями.
А потом был Высоцкий.
Сегодняшним молодым - разномастным и свобод¬ным, которые могут говорить и думать, не глядя по сторо¬нам, — как донести, как рассказать о том, кем был для нас этот человек? Чем он был для нас.
Возникший как факт уличного фольклора, понача¬лу он просто приковывал к себе внимание эпатажной сво¬ей хрипотцой, совершенно несвойственными царящему в стране официозу, фразами и страстью.
«Ну, дает!» - единодушная оценка каждой очеред¬ной услышанной на соседском магнитофоне песни. Пом¬ню ощущение восторженного удивления перед талантом и смелостью этого человека. Потом произошло стреми¬тельное восхождение Владимира Высоцкого в вершителя духовных судеб моего поколения. Блатноватая лирика сменилась песнями великого гражданского мужества. Он вернул в общественное сознание почти, было, утратившие свое значение базовые нравственные категории: «Честь», «Дружба», «Любовь».
Под напором его голоса затхлый, исполненный вра¬нья мир просто не выдерживал и взрывался, разлетаясь в клочья!
Грязью чавкая жирр-рной да р-ржавою-у-у
— хрипло выл Высоцкий, и сердце откликалось болью и пониманием.
Вязнут лошади-и-и по стремена...
Но влекут меня сонной дер-р-ржавою,
Что раскисла, опу-у-ухла от сна-а-а..
Потом — чудовищная, невиданная по экспрессии мо¬литва, для нас, не ведавших Бога:
В синем небе, колокольнями прокол-лотом,
Медный кол-локол, медный кол-локол -
То ль возрадовался, то ли осерча-а-ал...
Купола в России кроют чистым золл-лотом, Ч
тобы чаще Господь замечал!
Этот человек, ставший выразителем духовных чая¬ний, нравственным камертоном целого поколения, также был родом из Таганки! Случившаяся смерть его была гор¬чайшей из потерь, когда-либо сваливавшихся на меня. С высоты прожитых лет, без малого полувека, я могу сказать это со всей определенностью. Потеря поводыря для слепцов, смерть духовного отца — вот что означала страшная весть, разнесшаяся олимпийским жарким летом 1980 года.
Слово «Таганка» на какое-то время стало главным словом для моего поколения. Мы стали поверять себя Вы¬соцким. Он соединял разрозненные до того судьбы. Это было негласным правилом: проверить человека на его от¬ношение к Высоцкому. Если человек резонировал и отве¬чал — это был свой человек. Это был — наш. Если равнодуш¬но отмалчивался, то уходил, не оставляя следов.
Через год или полтора по Новосибирску стали распро¬страняться слухи о какой-то актерской группе, которая про¬водила вечера памяти Владимира Высоцкого. Раздражая КГБ-шные спецотделы, они ходили по предприятиям и гнали волну народного протеста, не давая задавить официальным молчанием память о великом сыне России. Вскоре я вышел на устроителей этого странного, небывалого фильма-спектак¬ля-концерта, посвященного Владимиру Высоцкому. Даже се¬годня, повидав и услышав многое, я должен признаться, что молва не лгала: это, действительно впечатляло.
В темном зале, оборудованном мощной акустикой, звучала невероятная по качеству фонограмма. Как потом выяснилось, от оригиналов записи, звучавшие в зале, отде¬ляли всего одна-две пленки! На экране в психологически выверенном алгоритме шел фильм, составленный из отде¬льных слайдов, счет которым близился к полутысяче.
Невероятный для провинциального любителя архив создал мой земляк Юрий Гуров. По крупицам, прокручи¬вая тысячи километров невнятных, рвущихся магнитофон¬ных пленок, он собрал практически полное собрание сочи¬нений Высоцкого.
Двое ведущих комментировали происходящее на эк¬ране, читали неслыханные ранее стихи.
Как уж удалось им, инженерам по образованию, Ми¬хаилу Шабалину и Юрию Гурову соткать это полотно, тя¬нущее одновременно и на литературоведческую диссерта¬цию, и на кинематографическую драму - неведомо. Однако эффект был просто потрясающий.
Трагедия времени, в котором жили все мы, станови¬лась зримой и осязаемой. Ведомые голосом Высоцкого, в мучительном раздумии-полете, зрители восходили к мо¬литве-признанию великого барда России.
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю - погоняю...
Что-то воздуху мне мало -ветер пью, туман глотаю,
Чую с гибельным восторгом: пропадаю! Пропадаю!
Ассоциации, которыми был исполнен каждый квант времени, открывали перед нами всю пропасть ответственности за свою судьбу. И его мольба становилась нашей мольбой, обращенной ко Всевышнему.
Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
И вновь, как пример жизнеутверждающей силы, да и не силы даже, а силищи:
Я коней напою,
Я куплет допою -
Хоть немного ещё постою на краю!
В рухнувшей на плечи тишине зал какое-то время продолжал ошеломленно сидеть, после чего люди вставали и, не сомкнув ладоней, молча выходили из зала. Так безуп¬речно работала режиссура двух инженеров-кудесников.
Надо ли говорить, что я подошел к группе и был при¬нят как свой. Магические слова — Таганка, Высоцкий, Лю¬бимов — были ключом, открывавшим двери друзей и делив¬шим мир на своих и чужих.
Перебравшись в Москву, будучи депутатом Госдумы, а позднее и работая заместителем министра экономики, я нашел возможность играть в свой любимый хоккей. Пос¬ле тренировок мы с друзьями заходили в бар «Самоволка», находившийся на территории ЦСКА.
Борис Хмельницкий в ту пору был завсегдатаем этого заведения. Я часто видел его там в компании друзей-акте¬ров. И вот однажды, преодолев робость, я подошел к нему и признался, что являюсь ценителем и поклонником его та¬ланта, и что в 1974-м году впервые был потрясен его игрой и стихами, которые он читал вместе с Анатолием Василье¬вым в далеком сибирском Академгородке. Без снобизма, с улыбкой, тепло и дружески Борис Алексеевич пожал мне руку и пригласил к своему столику.
Разные люди встречаются нам на нашем пути. Одни— словно завязанные мешки, из которых ни почерп¬нуть, ни вытянуть, пока не бросишь монетку. Дру¬гие плывут мимо, и нет ни желания, ни смысла об¬ращаться к ним. Борис Хмельницкий — роскошный бессребреник, прирожденный гусар и аристократ духа. В каком-то смысле — баловень судьбы. Конечно, ба¬ловень! Количество талантов, которыми он оказал¬ся наделен, необыкновенная, колоритная внешность, сделавшая его сексуальным кумиром не одного поко¬ления женщин, умение быть верным своим друзьям -это ли не свидетельство того, что Господь определил его как своего любимчика.
Мистика идет рядом с каждым из нас, пронизывая со¬бытия и увязывая их в ясно очерченный замысел Бога.
В детстве в далеком Уссурийске Борис однажды ока¬зался сильно напуган: ночью на него спикировал шальной петух, заночевавший на шифоньере. Мальчик стал за¬икаться.
В ту пору и речи не могло быть о каких-то логопедах. Помог трофейный патефон, который отец Бориса привез с войны. Мать ставила пластинку и заставляла Бориса под¬певать звучащему голосу. Этим голосом, выведшим Бориса из страхов не просто к свету, а в целый мир, голосом дав¬шим профессию, был голос Александра Вертинского.
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда поет и плачет океан
И гонит в ослепительной лазури
Птиц дальний караван...
— пел, повторяя за артистом, мальчонка. И уже не заика¬ясь, окрепшим голосом:
В бананово-лимонном Сингапуре, в бури,
Когда у Вас на сердце тишина,
Вы, брови темно-синие нахмурив,
Тоскуете одна.
Ранние навыки актерства определили судьбу. Борис приехал в Москву и поступил в театральное училище име¬ни Щукина. И вот вам промысел Господний: он оказался на одном курсе с сестрами Анастасией и Марианной Вер¬тинскими — дочерьми того самого человека, который при¬вел его в мир искусства!
Потом была любовь, и брак с Марианной.
Глядя на их дочь, с которой Борис часто появляется у меня в офисе, я неизменно вспоминаю слова Михаил Бул¬гакова: «Кровь - великое дело, хотя вопросы крови - самые запутанные в мире».
Блистательная внешне жизнь актеров, вблизи - не мед. Тем более у нас в стране. Нашелся повод помогать таганским.
Борис по-особому трогательно относится к памяти Высоцкого. Каждый год в преддверии вечера памяти Вы¬соцкого он начинает работу по организации. Не слишком благодарная деятельность по поиску спонсоров также ло¬жится на его плечи. Чем мог, помогал ему в этом и я.
Потом был Валерий Золотухин.
Помню, году в 1995-м или 96-м в кабинет заглянула обескураженная секретарь:
- Иван Валентинович, в приемной — Золотухин!
- Кто? - удивился я.
- Валерий Золотухин - киноактер!
- Пусть заходит.
Двери открылись, на пороге появился Валерий Зо¬лотухин. В следующее мгновение он заорал благим матом «Барин! Барин!», после чего рухнул на колени и, воздев руки, пополз ко мне, шаркая по министерскому паркету. «Не дай пропасть, Барин! Помоги построить храм!»
Я выскочил из-за стола, помог ему подняться. И он поведал мне историю своей семьи, в которой, так же как и у каждого из нас, полным-полно мистических развязок и Совпадений.
Родился он в деревне, которая называлась Быстрый Исток. Его отец, Сергей Илларионович, будучи председа¬телем колхоза, в середине ЗО-х, в революционном рвении разрушил сельский храм. Раскатал его. Из бревен этого храма в ознаменование атеистического бытия был постро¬ен клуб, в котором в школьном драмкружке играл Валерий Золотухин.
Шло время. И вот, придя к Богу, Золотухин осознал вину. И родителя своего, и собственную - святотатственную вину. Желая снять тяжкий грех с рода, Золотухин решил восстановить сельский храм. Все деньги, которые ему удава¬лось заработать, он стал вкладывать в это строительство.
Возвращение к Богу Валерия не оставило равнодуш¬ным и его сына. Денис Золотухин ушел с четвертого курса ВГИКа и поступил в духовную семинарию. По окончании был рукоположен и какое-то время служил в храме совхоза Московский. Это - по дороге во Внуково.
Конечно, я как мог помогал Валерию Сергеевичу. Не раз не два и сам я бывал на строительстве этого храма в Быстром Истоке. Шесть лет потребовалось для осуществле¬ния идеи, которую Золотухин считал главной - централь¬ной идеей своей жизни.
Наступил торжественный момент открытия. Собра¬лась масса народу, приехали гости со всех концов страны. Были знаменитые актеры, хоккеисты, политики. При¬ехал Евдокимов. Только что избранный губернатором, он стоял, слушая величественный звон колоколов, отлитых в мастерских Воронежа и, подняв покрасневшие глаза к небу, медленно и торжественно крестился.
Службу вел Денис Золотухин — внук святотатственно¬го председателя. Искупая вину прародителя, был он строг и спокоен. Должное произошло. Грех искупается покаяни¬ем. Он остался священником в храме, построенном отцом.
Мне был вручен церковный орден и благодарность от Патриарха. А моя дружба с Таганкой окрепла.
Близился юбилей. В 1999-м году Таганка должна была отмечать свое тридцатипятилетие. Борис позвонил мне:
— Иван, мы тут деньги собираем на юбилей Таганки. Надо поговорить. Я знаю, что ты можешь помочь. Если мы подъедем к тебе с Юрием Петровичем, ты как?
Я сказал, что лучше это сделать в субботу. Перестанут заливаться телефоны, и нам хотя бы дадут поговорить. И вот где-то в начале марта, в субботу, в рабочем кабинете у меня появились Юрий Петрович Любимов с женой и вер¬ный друг — Борис Хмельницкий.
Один из величайших театральных режиссеров мира -уже сама по себе фигура историческая, Любимов был, в до¬полнение ко всему, еще и прорабом духа россиян. Предста¬витель разрешенной коммунистическим режимом фронды, вершитель умов прогрессивной интеллигенции России. Как чаще всего и бывает, чем значительнее и масштабнее личность, тем обходительнее и деликатнее она в непосредс¬твенном общении.
Тряхнув львиной гривой, не утративший и в свои, по¬думать только - 82 года, спокойного величия Юрий Петро¬вич принял от меня признание в величайшем почтении и деликатно перевел разговор в нейтральное русло. Мы за¬говорили о юбилее, о возможных вариантах спонсорства. Через какое-то время супруга режиссера вышла из каби¬нета. Надо полагать, у нее был недуг, потому что в тече¬ние беседы она была вынуждена отлучиться еще не раз.
Проводив внимательным взглядом супругу, Любимов быс¬тро повернулся ко мне и совершенно не по-деловому, а ско¬рее по-заговорщицки, зашептал:
- Иван, выпить есть?
- Есть! - удивленно ответил я.
- Доставай!
- Коньяк пойдет? - я открыл сейф и вытащил отту¬
да дареную по какому-то случаю бутылку французского
«Martell XO Supreme».
- «Хо!» - одобрительно воскликнул Любимов, увидев
знакомую этикетку.
Я плеснул коньячную норму, но Юрий Петрович под¬бодрил меня: «Наливай, наливай, не стесняйся!»
Мне предстояли в тот день еще две важные встречи, и сам я не рискнул прикладываться по полной, а лишь подде¬рживал процедуру. Борис по какой-то причине тоже не был настроен. Всю чудовищную мощь сорокалетнего виноград¬ного спирта, томившегося в особых подвалах, именуемых «Чистилищем» и «Раем», принял на себя Любимов.
- Бокалы убрать! — командовал он, перед тем как в
кабинете должна была появиться Катарина.
- Нали-вай! — следовала команда, как только она вы¬
ходила в коридор.
Вновь появлялась Катарина, и мы продолжали об¬суждать возможности привлечения спонсорской помощи к празднованию юбилея Таганки. Любимов рассказал, что на тридцатипятилетии будет поставлен «Добрый че¬ловек из Сезуана», где вечный водонос Валерий Золоту¬хин будет передавать кувшин, в котором он переносил целое озеро воды, молодому актеру, символизируя смену поколений.
В очередной приход, Катарина почуяла недоброе:
- Юра... — протянула она укоризненно и приподня¬
ла плечи.
— Катенька! — невозмутимо ответствовал Юрий Пет¬рович. — Ты же знаешь, что коньяк расширяет сосуды!
Я немного опасался, не слишком ли значительно рас¬ширили сосуды 0,75 литра, принятые, почитай что, в оди¬ночку Любимовым. Нет! Великий режиссер и тут оказался на высоте. Он встал, прощаясь со мной, и на лице его све¬тились мудрость и покой.
Когда мои гости ушли, я задумался: как помочь театру на Таганке отметить юбилей? Вскоре пришло и решение.
По долгу службы я курировал алкогольную отрасль страны. Вскоре после встречи, я проводил совещание, на котором присутствовали крупные производители алко¬гольной промышленности. После того, как производствен¬ные проблемы были решены, я обратился к ним и изложил просьбу Таганки. Моя речь о социальной ответственности бизнеса была страстной:
— Вы состоятельные люди, - сказал я, обращаясь к капитанам алкогольного бизнеса. - Сегодня вы - достаточно
богаты. Но ведь состоялись вы во многом благодаря тому, что великие бессребреники Таганки не дали увязнуть коням России! Все мы - должники прорабов духа, - продолжал я. — Каждый из нас являет собой острие всей суммы культуры, заимствованной у наших предков. Мы стоим на плечах гигантов. И наш долг — долг каждого из нас — внести хотя бы маленькую толику в сохранение этой культуры.
Я рассказал им о Таганке и ее вкладе в российскую культуру и национальные традиции, прочитал любимые мной стихи. Когда я закончил, глаза у капитанов алкогольного бизнеса были идеально круглой формы. Молча, они ждали продолжения.
— Мужики, не в службу, а в дружбу, — сказал я им, — подумайте, как и чем вы могли бы помочь Таганке. Через
месяц у них юбилей.
- Йопт... Валентиныч, - нарушил молчание самый молодой из промышленников, - че ты нас за свет против
тьмы агитируешь? Ты скажи, че надо-то? Мы ж откуда зна¬ли-то? - извиняющимся тоном продолжил он.
- Я вот уже сам соображал... - ответил я. - Может по машине? - Хмельницкий на такой раздрыганной восьмерке рассекает...
- Не вопрос! - ответил, вставая, директор одного из центральных заводов. — Все сделаем. Уточни, сколько машин надо подогнать.
Я позвонил Борису Хмельницкому. Тот, не кладя телефонной трубки, скороговоркой пересчитал театральную труппу сначала по алфавиту, потом против алфавита, подумал немного, умножил, вычел, прибавил и определил окончательную цифру.
- Тридцать четыре достойных человека под ружьем, Валентиныч, — сообщил он.
В день юбилея на Таганской площади в несколько рядов стояли тридцать четыре новехонькие — с завода — тольяттинских «семерки». Юрий Петрович, вручая ключи, говорил прекрасные слова.
Есть какой-то решительный повод в устроении таких или других смотров-отчетов. Словно зарубки на дереве, сделанные Робинзоном, они не дают нам потерять счет времени, а значит и самих себя.
Была тьма-тьмущая народу. Среди приглашенных на юбилейный спектакль конечно же, присутствовали и отзывчивые капитаны бизнеса. Я был в числе почетных гостей. На банкете, устроенном после спектакля, мне дали слово. В каком-то смысле это был и мой заветный день. Величайший из человеческих долгов - долг духовной благо¬дарности — вернуть хоть малой толикой тем, кто сформировал твою душу, дается не каждому. Господь дал мне такую возможность, и я благодарен Богу. Выйдя к собравшимся, я прочитал стихотворение Леонида Филатова, который не смог присутствовать на банкете. Позволив себе перефразировать ряд строк, я обратил слова Филатова к актерам Таганки.
Актеры, браконьерствуют в Таганке,
Капканы расставляя и силки,
Чтоб изловить нехитрой той механикой
Движенья драматических стихий...
Филатовские строки я обратил к самим актерам, дав понять, что в великом и усердном их труде они не одиноки. Своей любовью к ним, мы творим с ними вместе.
Я думаю, что хлопали мне искренне.