А тот похож (нет, правда, Вань)

Сам Высоцкий сравнивал себя с Жаном-Полем Бельмондо на каком-то выступлении (может напомните где и когда?).
Да и то не сам, а французы написали о Место встречи: «Бельмондо в роли полицейского»

В беседе Марка с Юрием Энтиным http://v-vysotsky.com/vospominanija/Entin/text.html
"А тут мы все молчали. И Быков молчал и только слушал. Только посматривал на нас. И в его взоре читалось: «Ну как? Вы понимаете, что это гениально?»
И вдруг у меня как будто волосы начали шевелиться. Я понял, что Высоцкий, как Пимен, который описал всю нашу жизнь.
Практически он рассказал обо всём, проник во все уголки. Мне даже стало чуть-чуть страшновато, потому что если человек всё сказал, он должен умереть.
Как Пушкин, например. Он попробовал себя во всех жанрах и умер."

А недавно прочел такое неожиданное сравнение «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» Захара Прилепина:
"Однако именно эти черты — чувствительность и непредсказуемость — сделали Давыдова легендой. В конце концов, никакому генералу не взбрела б в голову идея устроить партизанскую войну — для этого нужно быть слишком свободным, слишком дерзким, слишком поэтом.
Русский народ, при всей своей внешней суровости, очень поэтичен и сентиментален, он ценит свойственные ему самому черты в тех, кого выбирает своими героями.
Да простят мне вольность сравнения, но Давыдов был, как ни парадоксально, в некотором роде Высоцким своей эпохи.
Нет, положение он занимал несравненно большее, чем Высоцкий: всё-таки Давыдов был в полном и прямом смысле этого слова герой, государственный человек, военный тактик, во многих своих записках ещё и, как сегодня это называется, политолог; в поэзии — предвестник и товарищ Пушкина, а значит, и всей русской литературы как таковой.
Но всё-таки в числе прочих ниш Давыдов занимал и ту, что займёт впоследствии Высоцкий.
Давыдов как-то вспоминал о своём приезде в армию в 1831 году: «Удивительно и непонятно впечатление, произведённое моим появлением… Неужели тому причиною… несколько разгульных стишков, написанных у дымных бивуаков и, по словам педантов, исполненных грамматических ошибок? Проезд мой… был истинно триумфальным шествием! Не было офицера, знакомого и незнакомого, старого или молодого, не было солдата, унтер-офицера на походе, на привалах или на бивуаках, которые бы, увидя меня и узнав, что это я, не бежали бы ко мне навстречу или, догнав меня, толпами не окружали, как какое-нибудь невиданное чудо».
Портреты его были на постоялых дворах, в девичьих комнатах, в крестьянских избах, и, заодно, в кабинете писателя с мировым именем и современника Давыдова Вальтера Скотта.
Кого так ещё любили?
Такой народной славой до Дениса Давыдова не обладал ни один русский сочинитель, и считанные обладали той же славой после.
Давайте представим: если у Давыдова в руке не сабля и не пистолет — чего ему не хватает? Конечно, гитары: она была бы абсолютно уместна в его случае.
И тот самый знаменитый рисунок В.П.Лангера с изображением бородатого Давыдова — он вполне себе взаимозаменяем с фотографиями Высоцкого эпохи «Вертикали» и «Коротких встреч» или его проб на роль Емельяна Пугачёва.
А учитывая то, как легко от Пугачёва Высоцкий шагнул к поручику Брусенцову — офицеру и дворянину — в фильме «Служили два товарища», сходство Высоцкого и Давыдова приобретает ещё более глубинные свойства.
Высоцкий мог бы его сыграть; и никто б потом не поверил, что у Давыдова был высокий голос, а не густой и «хрипой».
Только героическая биография Высоцкого была по большей части выдуманная — спетая и сыгранная; гусарил он, всегда подсознательно желая быть если не «как Давыдов» (слишком далеко), то хотя бы «как Симонов». Ах, как бы ему это понравилось: хоть немного по-настоящему повоевать!
А Давыдов — и был Давыдов, и судьба у него была своя: кочевая, пьяная, любовная, военная, наконец.
И заодно с перцем остроумных басен и эпиграмм. В силу этого едкого остроумия Давыдова отчего-то стремились иной раз выдать за певца свобод и противника всяческого самодержавия, а он, как и Высоцкий, был консерватор, всю жизнь воспевавший стать, в первую очередь ратную, русского человека."

"Но если зажмуриться и представить себе небритого, ещё молодого, между одной и другой войной запившего на недельку Давыдова, набренькивающего с утра вот такие стихи, то кто, пусть и со скидкой на эпоху, явится перед вами, как не Владимир Семёнович:
Я не чердак переселился:
Жить выше, кажется, нельзя!
С швейцаром, с кучером простился
И повара лишился я.
Толпе заимодавцев знаю
И без швейцара дать ответ;
Я сам дверь важно отворяю
И говорю им: «Дома нет!»
В дни праздничные для катанья
Готов извозчик площадной,
И будуар мой, зала, спальня
Вместились в горнице одной.
Гостей искусно принимаю:
Глупцам — показываю дверь,
На стул один друзей сажаю,
А миленькую… на постель.
Эти сочинённые в 1811 году Давыдовым стихи, между прочим, так и называются — «Моя песня».
Считают, что эта интонация, так легко ложащаяся на элементарные аккорды — ля минор, ре минор, ми мажор, — пришла к нам откуда-то из Одессы; полноте, русские аристократы из породы татарских князей умели это делать не хуже; нет, даже лучше.
В первую очередь потому, что в случае Давыдова маргинальность была наигранной, а мужественность — природной; а в случае куплетистов, явившихся через полтора века, — ровно наоборот: природная маргинальность при наносном мужестве.
Мы здесь не собираемся даже в предположительном контексте размышлять о влиянии Давыдова на Высоцкого — его, скорей всего, не было; достаточно того, что Давыдов повлиял на Пушкина. И, если скороговоркой, на Фёдора Глинку, на Лермонтова, на Владимира Бенедиктова, а через него, да-да, на Игоря Северянина, и на Георгия Шенгели; а дальше уже сложней история.
Поэтическое мировоззрение «шестидесятников», при всей внешней броскости, было, скорей, банальным: Золотой век из них всерьёз слышала только Ахмадулина, а даже не Окуджава (по крайней мере до тех пор, пока не начал писать свои исторические романы; хотя внешнее влияние давыдовских «гусарских песен» на его куплеты очевидно).
Однако сложно аргументируемое сравнение Давыдова и Высоцкого имеет основой не прямое воздействие стихов поэта-партизана на поэта-барда, а влияние странных сочетаний в эпохе и судьбе на итоговый результат.
Наследие Давыдова принять больше никто не мог: тому же Окуджаве, кажется, даже в голову не приходило, что воспеваемое им гусарство — это в первую очередь не шумные застолья («ах, почти как у нас!») и едкие эпиграммы на вельмож («ах, почти как мы!»), а культ доблести и войны, бои, в которых не берут пленных, территориальные аннексии и безжалостное усмирение любых окраин — польских или кавказских, неважно.
У Высоцкого был самый бойцовский характер, он единственный мог всерьёз спеть тогда «Я люблю кровавый бой!» — не эти же мальчики-имитаторы в разноцветных пиджаках из строчки «Нас мало, нас, может быть, трое».
Всё-таки Высоцкий был сыном офицера, и, доведись ему этот кровавый бой увидеть, он не сплоховал бы — в конце концов, и Давыдов первые свои военно-гусарские стихи, ставшие классикой, сочинил, не побывав ещё ни в одном бою.
Высоцкий, продолжим далее, тоже, как и Давыдов, поневоле жил наособицу от литературного мира, с некоторой завистью туда косясь, и одновременно воспринимая царствующих там — как небожителей, которым сам он не чета.
У Давыдова, почти не публиковавшегося (стихи распространялись в списках), слава была, как он сам её называл, — «карманная».
«Карманная слава, — писал он, — как карманные часы, может пуститься в обращение, миновав строгость казённых дозорщиков. Запрещённый товар — как запрещённый плод: цена его удваивается от запрещения».
Но это же о Высоцком сказано!
Ирландские барды замышлялись как летописцы, то есть исполнители песен о войнах и героях, а потом уже как сатирики; никто ж не знал, что спустя многие века бардами станут называть даже не сатириков, а новоявленных скоморохов. В этом смысле Высоцкий — хоть и не самый большой поэт в России, но всё-таки бард в первичном значении слова. Это самое его большое достижение.
Упущение же Высоцкого в том, что простоту и понятность он в себе культивировал толпе на потребу, и это слишком часто унижало его поэтическое имя. А простота Давыдова была восхитительным новаторством — чернь, в том числе чернь прогрессивную он презирал, — зато одним из первых в России заговорил легко, точно, просто.
Поэтому давыдовскую гарцующую лёгкость и точность его поэтического гусарского удара воспринял Пушкин, и передал в русскую поэзию дальше, в будущее; а от Высоцкого в русской поэзии остался, по большому счёту, только его образ."

С последними абзацами Захара Прилепина не согласен. Народ начинает говорить, не замечая того, словами и фразами только самых больших поэтов в России

да, я давно наблюдаю за высказываниями ЗП о ВВ — у него какое-то двойственное отношение к фигуре ВВ. В его группе во Вконтакте довольно часто публикуют ту или иную фотографию ВВ, он о нем часто говорит и вспоминает в общем-то в положительном ключе, но все время с этим «но». Возможно, Юрий Кузнецов, которого ЗП противопоставляет ВВ в одной из статей, и лучше, но мне один образ «я пил из черепа отца за правду на земле» говорит, что у нас с ним какие-то разные координаты, и этот ключик мне не подходит.

Торонто, Ambassador club, 12 апреля 1979 года.

Эта «двойственность», вообще, характерна для представителей этого «лагеря», тот же Шевченко относится к ВВ также.
Что до ЗП, то, лично у меня он ничего, кроме, отвращения не вызывает.

здесь бы я поспорил, но прежде спрошу, читали ли вы его книги? Если нет, попробуйте «Грех», забыв на время, кто его написал
Его ЖЗЛ Есенина тоже заслуживает внимания, но это монументальное произведение, на него нужно время. «Обитель» — еще одно.

«Не делай недовольной мины при звуках сонаты какого-нибудь великого князя: ты никогда не знаешь, кто в действительности написал ее» (приписывается Гайдну).

а какие основания встраивать этот прозрачный намек в обсуждение творчества ЗП? Если следить за его интервью, то видно, как эта книга рождалась на протяжении нескольких лет. И стиль изложения вполне узнаваем.

Что же, если ручаетесь, что «Есенина» написал сам Прилепин, тогда читать его не буду, пока Прилепин не осуждён за свои военные преступления.

О как! У Есенина, стало быть, аж две ЖЗЛ! Он такой единственный или это начало новой традиции? Типа, кто лучше? Или — на любой вкус?

ЖЗЛ за авторством Куняевых мне не удалось осилить, уж больно тенденциозно.

На самом деле, не редкость! В ЖЗЛ повторы — обычная практика.
Даже Бакунин, к примеру, повторялся.