Сам Высоцкий сравнивал себя с Жаном-Полем Бельмондо на каком-то выступлении (может напомните где и когда?).
Да и то не сам, а французы написали о Место встречи: «Бельмондо в роли полицейского»
В беседе Марка с Юрием Энтиным http://v-vysotsky.com/vospominanija/Entin/text.html
"А тут мы все молчали. И Быков молчал и только слушал. Только посматривал на нас. И в его взоре читалось: «Ну как? Вы понимаете, что это гениально?»
И вдруг у меня как будто волосы начали шевелиться. Я понял, что Высоцкий, как Пимен, который описал всю нашу жизнь.
Практически он рассказал обо всём, проник во все уголки. Мне даже стало чуть-чуть страшновато, потому что если человек всё сказал, он должен умереть.
Как Пушкин, например. Он попробовал себя во всех жанрах и умер."
А недавно прочел такое неожиданное сравнение «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» Захара Прилепина:
"Однако именно эти черты — чувствительность и непредсказуемость — сделали Давыдова легендой. В конце концов, никакому генералу не взбрела б в голову идея устроить партизанскую войну — для этого нужно быть слишком свободным, слишком дерзким, слишком поэтом.
Русский народ, при всей своей внешней суровости, очень поэтичен и сентиментален, он ценит свойственные ему самому черты в тех, кого выбирает своими героями.
Да простят мне вольность сравнения, но Давыдов был, как ни парадоксально, в некотором роде Высоцким своей эпохи.
Нет, положение он занимал несравненно большее, чем Высоцкий: всё-таки Давыдов был в полном и прямом смысле этого слова герой, государственный человек, военный тактик, во многих своих записках ещё и, как сегодня это называется, политолог; в поэзии — предвестник и товарищ Пушкина, а значит, и всей русской литературы как таковой.
Но всё-таки в числе прочих ниш Давыдов занимал и ту, что займёт впоследствии Высоцкий.
Давыдов как-то вспоминал о своём приезде в армию в 1831 году: «Удивительно и непонятно впечатление, произведённое моим появлением… Неужели тому причиною… несколько разгульных стишков, написанных у дымных бивуаков и, по словам педантов, исполненных грамматических ошибок? Проезд мой… был истинно триумфальным шествием! Не было офицера, знакомого и незнакомого, старого или молодого, не было солдата, унтер-офицера на походе, на привалах или на бивуаках, которые бы, увидя меня и узнав, что это я, не бежали бы ко мне навстречу или, догнав меня, толпами не окружали, как какое-нибудь невиданное чудо».
Портреты его были на постоялых дворах, в девичьих комнатах, в крестьянских избах, и, заодно, в кабинете писателя с мировым именем и современника Давыдова Вальтера Скотта.
Кого так ещё любили?
Такой народной славой до Дениса Давыдова не обладал ни один русский сочинитель, и считанные обладали той же славой после.
Давайте представим: если у Давыдова в руке не сабля и не пистолет — чего ему не хватает? Конечно, гитары: она была бы абсолютно уместна в его случае.
И тот самый знаменитый рисунок В.П.Лангера с изображением бородатого Давыдова — он вполне себе взаимозаменяем с фотографиями Высоцкого эпохи «Вертикали» и «Коротких встреч» или его проб на роль Емельяна Пугачёва.
А учитывая то, как легко от Пугачёва Высоцкий шагнул к поручику Брусенцову — офицеру и дворянину — в фильме «Служили два товарища», сходство Высоцкого и Давыдова приобретает ещё более глубинные свойства.
Высоцкий мог бы его сыграть; и никто б потом не поверил, что у Давыдова был высокий голос, а не густой и «хрипой».
Только героическая биография Высоцкого была по большей части выдуманная — спетая и сыгранная; гусарил он, всегда подсознательно желая быть если не «как Давыдов» (слишком далеко), то хотя бы «как Симонов». Ах, как бы ему это понравилось: хоть немного по-настоящему повоевать!
А Давыдов — и был Давыдов, и судьба у него была своя: кочевая, пьяная, любовная, военная, наконец.
И заодно с перцем остроумных басен и эпиграмм. В силу этого едкого остроумия Давыдова отчего-то стремились иной раз выдать за певца свобод и противника всяческого самодержавия, а он, как и Высоцкий, был консерватор, всю жизнь воспевавший стать, в первую очередь ратную, русского человека."
Да и то не сам, а французы написали о Место встречи: «Бельмондо в роли полицейского»
В беседе Марка с Юрием Энтиным http://v-vysotsky.com/vospominanija/Entin/text.html
"А тут мы все молчали. И Быков молчал и только слушал. Только посматривал на нас. И в его взоре читалось: «Ну как? Вы понимаете, что это гениально?»
И вдруг у меня как будто волосы начали шевелиться. Я понял, что Высоцкий, как Пимен, который описал всю нашу жизнь.
Практически он рассказал обо всём, проник во все уголки. Мне даже стало чуть-чуть страшновато, потому что если человек всё сказал, он должен умереть.
Как Пушкин, например. Он попробовал себя во всех жанрах и умер."
А недавно прочел такое неожиданное сравнение «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» Захара Прилепина:
"Однако именно эти черты — чувствительность и непредсказуемость — сделали Давыдова легендой. В конце концов, никакому генералу не взбрела б в голову идея устроить партизанскую войну — для этого нужно быть слишком свободным, слишком дерзким, слишком поэтом.
Русский народ, при всей своей внешней суровости, очень поэтичен и сентиментален, он ценит свойственные ему самому черты в тех, кого выбирает своими героями.
Да простят мне вольность сравнения, но Давыдов был, как ни парадоксально, в некотором роде Высоцким своей эпохи.
Нет, положение он занимал несравненно большее, чем Высоцкий: всё-таки Давыдов был в полном и прямом смысле этого слова герой, государственный человек, военный тактик, во многих своих записках ещё и, как сегодня это называется, политолог; в поэзии — предвестник и товарищ Пушкина, а значит, и всей русской литературы как таковой.
Но всё-таки в числе прочих ниш Давыдов занимал и ту, что займёт впоследствии Высоцкий.
Давыдов как-то вспоминал о своём приезде в армию в 1831 году: «Удивительно и непонятно впечатление, произведённое моим появлением… Неужели тому причиною… несколько разгульных стишков, написанных у дымных бивуаков и, по словам педантов, исполненных грамматических ошибок? Проезд мой… был истинно триумфальным шествием! Не было офицера, знакомого и незнакомого, старого или молодого, не было солдата, унтер-офицера на походе, на привалах или на бивуаках, которые бы, увидя меня и узнав, что это я, не бежали бы ко мне навстречу или, догнав меня, толпами не окружали, как какое-нибудь невиданное чудо».
Портреты его были на постоялых дворах, в девичьих комнатах, в крестьянских избах, и, заодно, в кабинете писателя с мировым именем и современника Давыдова Вальтера Скотта.
Кого так ещё любили?
Такой народной славой до Дениса Давыдова не обладал ни один русский сочинитель, и считанные обладали той же славой после.
Давайте представим: если у Давыдова в руке не сабля и не пистолет — чего ему не хватает? Конечно, гитары: она была бы абсолютно уместна в его случае.
И тот самый знаменитый рисунок В.П.Лангера с изображением бородатого Давыдова — он вполне себе взаимозаменяем с фотографиями Высоцкого эпохи «Вертикали» и «Коротких встреч» или его проб на роль Емельяна Пугачёва.
А учитывая то, как легко от Пугачёва Высоцкий шагнул к поручику Брусенцову — офицеру и дворянину — в фильме «Служили два товарища», сходство Высоцкого и Давыдова приобретает ещё более глубинные свойства.
Высоцкий мог бы его сыграть; и никто б потом не поверил, что у Давыдова был высокий голос, а не густой и «хрипой».
Только героическая биография Высоцкого была по большей части выдуманная — спетая и сыгранная; гусарил он, всегда подсознательно желая быть если не «как Давыдов» (слишком далеко), то хотя бы «как Симонов». Ах, как бы ему это понравилось: хоть немного по-настоящему повоевать!
А Давыдов — и был Давыдов, и судьба у него была своя: кочевая, пьяная, любовная, военная, наконец.
И заодно с перцем остроумных басен и эпиграмм. В силу этого едкого остроумия Давыдова отчего-то стремились иной раз выдать за певца свобод и противника всяческого самодержавия, а он, как и Высоцкий, был консерватор, всю жизнь воспевавший стать, в первую очередь ратную, русского человека."
