«Стою я раз на стрёме...»

про авторство Галича строфы «Cоветская малина...» я уже где-то слышал.

5 января 2005 г. я написал Г. А. Левинтону:
...Продолжаю ощущать некий дискомфорт при взгляде на трёхстрочие:

Как вдруг ко мне подходит
Незнакомый мне граждан—
нин говорит мне тихо

Давайте запишем его без разбиения на стихотворные строки, без знака переноса и без заглавной буквы внутри фразы. Получаем:

Как вдруг ко мне подходит незнакомый мне гражданнин говорит мне тихо

Во-первых, получаем удвоенное эн. Во-вторых, фраза невозможна с пунктуационной точки зрения.

Георгий Ахиллович ответил мне в тот же день назиданием:

Дорогой Владимир Андреевич,
главное, чему должен научиться филолог (Юра Левин, например, так и не усвоил этого, мы с ним спорили на эту тему), это тому, что текст важнее его (его вкусов, представлений и т. п.). В классической филологии была школа, которую назвали «гиперкритики», они правили тексты, исходя из логики, кто-то из наших (Пб-х) профессоров (знаю в пересказе) иллюстрировал их так: Тиха украинская ночь — ночь неодушевлённая, тихой быть не может — восстанавливаем Тиха украинская дочь и т. д. Т. к. то же обсуждение было у меня с Сашками 〈имеются в виду Александра Александровна Раскина и Александр Дмитриевич Вентцель — В. У.〉, то цитирую письмо к ним:

Чего ж тут непонятного? Enjambament при этом либо гражданин выступает как член двух предложений, либо слог —нин одновременно выступает как скороговорка вместо и он (но отец пел растягивая н так что оно звучало в рифме и в то же время в начале следующей строки. Это не опечатка, ни у меня, ни у Руни 〈то есть у Р. А. Зерновой — В. У.〉. Текстология имеет преимущественные права перед синтаксисом. Никто не гарантирует, что текст синтаксически правилен (это относится и к Пушкину, Толстому и т. д.).
Добавлю, что, в любом случае, нелепого слова «Граждан» в тексте не было.

Поэтому вопрос «как быть» для меня не возникает. Единственный ответ — не цитировать. Или цитировать заведомо не авторский вариант (разумеется, с оговоркой), их сколько угодно в интернете. Разумеется такой изыск в устном исполнении не задерживается.
Я всю жизнь пел и слушал это без дискомфорта.
Всего лучшего Ваш ГЛ

https://www.mccme.ru/free-books/uspenskii/vau_book4.pdf

Добавлю, что, в любом случае, нелепого слова «Граждан» в тексте не было.

Бенедикт Сарнов
Наш советский новояз
Маленькая энциклопедия реального социализма

Социально близкие

Так в сталинских лагерях официально именовались уголовники — в отличие от «социально чуждых» политических, которых «социально близкие» воры, уркаганы, бандиты, убийцы и насильники в связи с этим получили право третировать, как «фашистов», травить, загонять под нары, грабить, избивать и разными другими способами демонстрировать им свое моральное превосходство.
Эта тема нашла свое выражение в песне, родившейся в конце 40-х. Сочинил ее, разумеется, интеллигент — молодой литературовед Ахилл Левинтон.
► Он был член партии. И марксист. И ум у него был строгий. Он был ученый-филолог ленинградского толка, то есть академический, не падкий на финтифлюшки...
В 1948 году, когда в стране даже анекдотов не стало, он сочинил песню. На мотив «стаканчиков граненых»...
Песня была безупречна. Она постепенно вошла в фольклор, в самиздат, в тезаурус языка (я имею в виду «советского завода план» как клише).
Песня эта и в самом деле вошла в фольклор и в самиздат. Но не в первозданном своем виде, не в «авторской редакции». Так вообще-то бывает всегда, когда какой-нибудь авторский текст подхватывает народ. И всякий раз тут наблюдается некая закономерность, совершенно определенная тенденция, сразу обнаруживающая себя при сравнении любого авторского текста с фольклорным.
Ироническую, ерническую, глумливую песню, сочиненную интеллигентом как пародию («Жил был великий писатель граф Лев Николаич Толстой...», «Я был батальонный разведчик...»), народ, как правило, воспринимает простодушно, что называется, всерьез. «Редактируя» первоначальный текст, народ как бы не замечает авторской иронии, своими поправками снимает ее, воспринимая излагаемую в песне историю как трогательную, а отнюдь не смешную.
В случае с песней Ахилла Левинтона этого не произошло. Вот как выглядит она в «народном» варианте:
Стою я раз на стреме, Держу в руке наган, И вдруг ко мне подходит Неизвестный мне граждан. Он говорит: «В Марселе Такие кабаки! Такие там мамзели, Такие бардаки! Там девочки танцуют голые, Там дамы в соболях, Лакеи носят вина, А воры носят фрак». Вытаскивает ключик, Открыл свой чемодан. Там были деньги-франки И жемчуга стакан. «Бери, — говорит, — деньги-франки, Бери весь чемодан, А мне за то советского Завода нужен план». Советская малина Собралась на совет. Советская малина Врагу сказала: «Нет!» Мы сдали того суку Войскам НКВД С тех пор его по тюрьмам Я не встречал нигде.
В авторском варианте было:
Стою себе на месте, Держуся за карман, И вдруг ко мне подходит Незнакомый мне гражданин. Он говорит мне тихо: «Куда бы мне пойти, Чтоб мог сегодня лихо Я вечер провести? Чтоб были-были бы девчонки, Чтоб было-было бы вино, А сколько будет стоить — Мне это все равно!»
В народном варианте герой песни уже не просто так «стоит себе на месте», а «стоит на стреме». И держится он при этом, соответственно, уже не за карман, а — за наган, что более соответствует образу «вора в законе». Картинка Марселя тоже претерпела некоторые изменения: вместо «девчонок» авторского варианта появились «мамзели», вместо «кабаков» — «бардаки». Изысканный enjambement авторского текста («гражда...» — и перенос в следующую строку — «нин»), разумеется, исчез: его заменил не шибко грамотный, но достаточно внятный и выразительный неологизм: «граждан». Но самое главное, конечно, не это. В народном варианте вылетел целый куплет. «Неизвестный граждан» тут не тратит время на пустые расспросы насчет того, куда бы ему пойти, чтобы лихо провести вечер. Он сразу приступает к сути: пытается совратить собеседника, нарисовав ему соблазнительную картину злачных мест неведомого тому Марселя. И тотчас же выдает ему свое «гнусное предложение». Причем не на словах, а подкрепляя его, так сказать, предметно.
Нарисованная в этом варианте картина («неизвестный граждан» вытаскивает ключик, открывает чемодан, наглядно демонстрируя «деньги-франки и жемчуга стакан»), конечно, гораздо ярче отвлеченного интеллигентского: «Он предложил мне франки...» При этом, правда, в народном варианте полностью пропала замечательная строчка, вошедшая, как справедливо отметила Руфь Зернова, в тезаурус языка: «советского завода план». Авторская ирония, однако, при этом не померкла. Напротив, она даже обострилась, усилилась — прежде всего благодаря сосредоточенности на основной линии сюжета, но особенно за счет появившегося нового четверостишия:
Советская малина Собралась на совет. Советская малина Врагу сказала: «Нет!»
По слухам, строчки эти сочинил и внес в авторский текст не кто-нибудь, а сам Галич. Но это не так уж и важно. Важно, что «народ» не отмел, усвоил, можно даже сказать, присвоил это четверостишие, то есть целиком принял не только заданную автором песни ироническую ее тональность, но и это галичевское — уже откровенно издевательское — усиление авторской иронии. Ну, а уж куда она была нацелена, эта ирония, объяснять, я думаю, не надо.

Несколько штрихов к песне «Стою я раз на стрёме...».
I. Авторство музыки.
В «капитале» Андрея Сёмина («Чужие песни...») вместо автора музыки стоит «?» В общем, ему-таки там ещё долго стоять

Бен Сарнов к специалистам по творчеству Галича не относится

На Бена Сарнова ссылается АЕК в своей книге «Галич — соавтор».

Относительно недавно эта информация подтвердилась. Обнаружилась фонограмма.