Передача памяти Владимира Высоцкого.
Из цикла авторских программ Виталия ВУЛЬФА «Мой серебряный шар».Эфир - 2008, 24.01. 25 января исполняется… Я остановился специально, потому что надо было бы употребить другой глагол «исполнилось бы» 70 лет Владимиру Высоцкому.
Прошло уже 27 лет, как его нет, а люди его помнят. И по всем радиостанциям звучит его неповторимый голос с хрипотцой. Опубликованы его стихи, я люблю их гораздо меньше чем песни.
Это был человек особый. Он выразил эпоху, он выразил свое время. Он выразил ту жизнь, внутри которой жила советская страна и жило мое поколение, и в этом его особенность. Почему его любили все - в ЦК, мальчишки на улице, молодежь, старые люди? Потому что соединение остроты, смелости, юмора и очень точного попадания в самые больные места, которые были в то время. И понимание той эпохи, в которой он жил. Это не сумел сделать ни один поэт, ни один писатель. В своих песнях он сразу завоевывал аудиторию, мгновенно, первыми же словами, он как будто бы стрелял. Стрелял по тому режиму, в котором существовал.
Но мне хочется сегодня рассказать о моих личных встречах с ним. Так сложилось в жизни, я с ним никогда не дружил, но мы были знакомы очень давно. Я познакомился с ним, отчетливо помню, в квартире Галины Волчёк. Тогда она жила еще на улице Рылеева. Уже не было Жени Евстигнеева в её доме. Она жила со своим вторым мужем. То ли это был её день рождения, то ли это было какое-то сборище. Это был конец 60-х годов, и там появился Володя Высоцкий. Еще не было в его жизни Марины Влади. Откуда-то возникла гитара, он начал петь. Все сидели и слушали молча, - никто не ел, не пил, - все сидели и слушали, слушали… По-моему, это кончилось под утро. Галю Волчёк он очень любил. Она тогда была совсем другой. Сегодня такая несколько «Гранд-дам». Сегодня человек на экране, когда её вижу (в жизни теперь я ее вижу редко) ну, всегда такая обаятельная, самоуверенная. А тогда она была лёгкая и очень талантливая. Это был период, когда она ставила «На дне», «Обыкновенную историю». Это был еще ефремовский «Современник». Совсем другой, чем тот, каким он стал сегодня. И Володя Высоцкий любил этот театр. А больше всего любил Галю. И я встречался с ним у неё.
Помню, как-то с ним оказались вместе в машине в Прибалтике. И ехали, разговаривали о театре. Помню премьеру «Гамлета», когда он появился в этом легендарном спектакле Любимова. «Я один, я вышел на подмостки…» - читая стихи Пастернака. Зал встрепенулся, это был неожиданный Гамлет не традиционный. Всё было очень глубоко и очень мощно сыграно.
Помню свои театральные впечатления, когда он играл «Вишневый сад». Тогда Любимова в Москве не было, Любимов уехал. И с Аллой Демидовой они играли «Вишневый сад» в постановке Эфроса. Вот я сказал сейчас, что тогда Любимова не было, и сразу внутри себя поправил: «Нет, Любимов еще был». Любимов был, смотрел, - естественно ему спектакль не нравился. Потому что это была другая эстетика, другая эстетическая культура. Это была лучшая роль Аллы Демидовой - Раневская. И грандиозно играл Лопахина - Высоцкий. Грандиозно! Я видел его в очень многих ролях. Я видел его в ранний период, период поздний. И на сцене, вот так, чтобы осталось в сознании навсегда, то для меня это были Лопахин и Гамлет. Он был, конечно, очень талантливый актер. Но сила его была в другом. Сила его была – в его певческом даре и в уме. В колоссальном уме человека, который знал тот мир, в котором он живет.
А потом, так сложилось, что как-то мне позвонила Алла Демидова и сказала: «Виталий, вы знаете, я прочла ту пьесу, которую вы перевели…» Пьеса Теннеси Уильямса «Крик» на двух человек. Такая абсурдистская пьеса, не совсем типичная для Уильямса. «…И мы с Володей хотели бы это сыграть. Вы приходите в театр, мы сегодня будем читать эту пьесу». Я пришел. Любимов и не собирался ставить спектакль. К алле он относился довольно холодно тогда. Не помню, как он относился к Володе. Вообще, театральные отношения никогда нельзя исследовать, потому что они меняются каждые пять минут. Но эту репетицию я помню. Я сидел в сторонке, а они сидели за столом – друг против друга, и с листа читали пьесу. Пьеса обоим очень понравилась. Сразу возник разговор, а кто будет ставить. Володя в этот момент был уже не тем Высоцким, с которым я познакомился, когда это… у Галины Борисовны Волчёк. Это было уже совсем другое время. Это уже он был женат на Марине Влади. Он имел возможность ездить за границу. Это было время, когда никто из нас никуда не выезжал. А он много ездил, жил в Париже, в Нью-Йорке, бывал в Лондоне, был в Сан-Франциско. Когда он называл города, где он бывал, я смотрел на него с какой-то неутолимой завистью, и думал «Господи! Неужели есть на свете люди, которые так много видели, так много знают. Реально знают западную жизнь». Сейчас я об этом вспоминаю с какой-то иронией. Потому что объездив 42 страны, десятки раз бывая в Париже, в Риме, в Лондоне, два года прожив в Америке, мне уже не кажется чем-то особенным постоянное пребывание за рубежом. А тогда я на Володю смотрел с каким-то особым волнением, и он чувствовал. Как актер рассказывал очень много интересного, всегда с колоссальны юмором. И на вопрос «Кто будет ставить?» - он мне сразу сказал: «Ну, как кто? Ставить должен Теннеси Уильямс для меня». Я говорю: «Очень хорошо. Я с ним не знаком. Он никогда в России не был. Но у меня есть его телефон, есть его адрес. Вы будете в Америке – вы ему позвоните. А вернетесь – сообщите мне». Он говорит: «Ну, мы пока с Аллой порепетируем». Они репетировали, по-моему, еще раз пять. На какой-то, четвертой или пятой репетиции у них, конечно, возник конфликт. Конечно… Он мне позвонил по телефону утором, и сказал: «Я могу к вам сейчас прийти?» Я говорю: «Приходите…» Я жил тогда в Волковом переулке, а он в доме на Малой Грузинской. Очень близко от меня. Буквально минут через 5-7 он пришел ко мне. Тогда у меня была маленькая квартирка, сколько там было? – 21 метр. Это такая маленькая столовая, уютная… Я теперь вспоминаю с какой-то нежностью: много было прожито в этом доме. Он стал мне рассказывать о природе конфликта. А я переводил разговор на природу пьесы. Я говорил о том, что это хорошо, что конфликт, потому что в пьесе он существует, и вам легче будет играть. И мы заговорили об Уильямсе. Наталья Павловна, моя экономка тех лет, приготовила кофе. Мы пили с ним кофе и он, забежавший на 10 минут, просидел у меня, по-моему, более часа. Это был период, когда он приходил ко мне по утрам почти каждый день. И не общался с Аллой в этот момент. Но все-таки, в какую-то секунду всё переломилось. Он сказал: «Вы знаете, мы с ней договорились, что у нас завтра будет репетиция». И у них была репетиция. После чего ко мне приехала вечером Алла, вся взбешенная. И сказала, что она больше с ним никогда не будет репетировать. Я понимал, что это обреченное дело - спектакль выйдет обязательно. Потому что, когда возникают такие отношения в театре, то всегда будет результат.
И он ехал в Америку. Когда он приехал из Соединенных Штатов, он мне позвонил по телефону и очень холодно стал говорить об Уильямсе. Я подумал: «Что случилось?» В ходе разговора выяснилось, что он ему действительно, звонил. Во-первых, Теннеси Уильямс не знал, кто такая Марина Влади. Он говорит: «Как, вы не знаете моей жены? Это знаменитая французская актриса». - «Вы знаете, я не очень хорошо знаю актрис второй категории». Володя пришел в ярость. Он говорит: «А я – бард!» Уильямс сказал: «Я не люблю бардов». Володя сказал: «Мне так сказать!» - Я осел и сказал: «Я приехал попросить вас, чтоб вы приехали поставить для меня «Крик». Уильямс сказал: «Это очень плохая пьеса. Она у меня не вышла. Это – театр абсурда. А вы – хороший артист? А где вы снимались?» «Я вам назову фильмы, но вы же не знаете советских фильмов». Уильямс сказал: «Нет, я их не знаю. Я вообще ничего не знаю про Россию. Я знаю, что в этой стране жил Чехов. Это – мой Бог! Простите, но ставить я ничего не буду. И к вам пришла глупая идея. Это не моя профессия, я не режиссер».
Володя после этого телефонного разговора долго не мог прийти в себя. И когда он приехал, и пришел ко мне, рассказывал об этом, то я почувствовал, что тот его кольнул в самое больное место. А я смотрел на него и думал: «Сколько в нем мальчишества!» Потому что, ну откуда Теннеси Уильямс – гений ХХ века, самый крупный американский драматург, - откуда он может знать французскую актрису Марину Влади? Откуда? Он же не ходит, и там у них есть французское кино, но он же не ходит. Это не такое имя. Это не Мишель Морлан (?), не Жан Габен. Это, все-таки, немножко другое. И Высоцкий – бог советского народа, идол. Человек, которого любили, поклонялись, восхищались, обожали его. Но обожали его не просто потому, что он замечательно пел своим хрипловатым голосом, а потому, что он пел о жизни советских людей. Откуда американец, гениальный драматург, богатый человек… Когда он, то умер, Артур Миллер написал некролог, что бедный Теннеси умер почти нищим. У него осталось восемь миллионов долларов - это все, что у него было. Это действительно, не много для Уильямса. Но для советского человека услышать, что 8 миллионов долларов осталось – и это нищета – это было нереально. Все было нереально, если противопоставлять эту ситуацию. Но чем-то он его задел. И уже отказываться от этого проекта он не хотел. И мне он сказал: «В знаете что, я поеду в Польшу и я поговорю с Анджей Вайда. И приглашу Вайду, чтобы Вайда поставил «Крик» для меня и для Аллы». И он уехал в Польшу. Но что-то тоже не получилось. Не вышло. Сейчас не помню, по-моему, Вайда был занят, то ли Вайда уже не ездил в Советский Союз, то ли взаимоотношения Польши и Советского Союза были сложны. И тогда они сидели с Аллой и думали, уже забыв о всех конфликтах между собой, смотрели друг на друга. Я приезжал в театр. Вот тогда, я уже помню, Любимова не было, а Эфрос еще не пришел. Было такое смутное время в театре. И думали - кто может это поставить, кто? И Володя вдруг сказал: «Поставлю я сам. Я знаю, как это надо поставить». Я очень обрадовался. Вечером позвонила мне Демидова и сказала: «Вы напрасно обрадовались. Он никакой не режиссер, и я не буду играть в его постановке. Я люблю работать с профессионалами». Я говорю: «А вы в состоянии это сказать ему в лицо?» - «Я подумаю». И я понял, что она это никогда не скажет.
Так тянулась эта история довольно долго. И благодаря этой истории я периодически встречался с ними. Он приезжал опять на мой диванчик. И мы говорили на самые разные темы. Я тогда впервые узнал из его уст рассказ, как он кончил школу-студию МХАТ, как он оставался без работы. И взял его театр Пушкина. А театр Пушкина тогда был ну, самый плохой театр в Москве. Потому что, когда-то это был прославленный камерный театр, который возглавлял Таиров с Алисой Коуэн. Театр был закрыт в 49 году, в 50-м был переименован в театр Пушкина. Коуэн не было… В этом театре в то время работала Фаина Георгиевна Раневская. Которая была в очень плохих отношениях с главным режиссером. Володя смотрел на нее с восхищением. Работала бывшая красавица – Августа Миклошевская, которой когда-то Есенин в 1923, по-моему, году: «Заметался пожар голубой…» или «Исповедь хулигана». Это было посвящено красавице Миклошевской. Такой элегантной, изысканной декаденствующей актрисе. В это время она была уже членом партии, была одной из тех, кто угробил Таирова и Коуэн, выступая на всех собраниях против них. И влачила довольно жалкое существование в театре, где когда-то была принцессой Бромбилой. И Володя рассказывал о встречах, потому что он был образованный парень. Он знал, кто такая Миклошевская, он видел Раневскую. Но он ничего не играл, абсолютно. Он выходил в массовке. У него уже были двое детей, два мальчика – Никита и Аркадий. Я уж не помню сейчас подробный рассказ о том, как он перешел в театр на Таганку к Любимова. Таганка же возникла совершенно случайно. Был спектакль знаменитый в своё время «Добрый человек из Сезуана». Фурцевой спектакль очень понравился, и Фурцева помогла открыть театр на Таганке. И Володя пришел в самом начале. И очень много играл с самого начала. И тогда это был самый гремевший театр в Москве. Ни Ленком, ну, может быть «Современник» можно было сравнивать. Потому что «Современник» той эпохи гремел не меньше, чем Таганка. Но Володя же пытался и попасть в «Современник». И приходил в «Современник» и показывался - Ефремов его не взял. Ему пришлось пережить очень много.
Он начал петь внутри Таганки, сначала для своих. А потом постепенно это выходило на более широкую аудиторию.
Вот, уже тогда, когда кончилась вся история с пьесой «Крик» Уильямса. Когда мне уже было понятно, что ничего из этого не выйдет, Алла не будет репетировать. Я тогда работал в институте Академии Наук, и выходя из ворот, столкнулся с ним. А мы с ним давно не виделись. Он подъехал на роскошной машине к ОВИРу, который был напротив нашего института, Колпачный переулок, 9-а. Он меня увидел, помахал рукой, и сказал: «Вы, наверное, на меня сердитесь». Я говорю: «Зачем сердиться…». «Я уже стал взрослым. Я уже понимаю, что такое театр, наивность давно ушла». Он говорит: «А вы не хотите послушать мой концерт?» Я говорю: «Когда?» Он говорит: «Сегодня, я загородом пою, левый концерт». Не помню, то ли это был завод, то ли это были какие-то громадные мастерские. Спортивный зал был переделан под зрительный зал. Забитый абсолютно: работяги были, очень много простых людей. Была маленькая площадка. Он вышел в свитере, в джинсах, с гитарой, постаревший, с довольно опухлым лицом. Очень изменившийся. Я уже давно его не видел до этого. И он меня тогда привез, вот так, не собираясь в этот зал. И я сидел, и слушал его концерт. Это произвело на меня сильнейшее впечатление. Потому что я смотрел не только на него. Я смотрел и на людей, которые аплодировали так, как ни один «Метрополитен» в Нью-Йорке, Большой театр и Гранд-Опера в Париже никогда не может дать такой гигантский накал чувств, силы, любви, преклонения, восхищения перед этим человеком, который пел свои песенки. Он пел про этих людей, которые сидели в зале, про их жизнь. Он всё про них знал, он был демократичный человек. И в этом была его огромная сила, и у него было фантастическое обаяние.
Вот, прошли годы. Я не очень люблю читать его стихи, потому что для меня он неразрывен. Его песни неразрывны с его пением, с его звучанием, с его мелодикой. У него были хорошие стихи, но это совсем другое. Он уникален в самом своем существе. Он не просто «Бард», у нас были потрясающие барды – и Галич, и Окуджава – были крупнейшие мастера. И сегодня есть такие мастера. А Высоцкого – такого нет, и быть не может. Потому что он, как никто другой, вот, если вы хотите понять – что такое была советская жизнь? – со всеми своими трагедиями, драмами, своим особым ритмом, своей культурой, своим интересом. Это была еще эпоха не коммерциализации, хотя она уже наступала. Тогда не говорили: ни о деньгах, ни о том, кто где купил дачу. Еще не было слова «олигарх», «миллионеры» и всей той прочей накипи, которая возникла на Русской земле.
Володя Высоцкий – еврей по национальности, человек редкого таланта, большой актер, созданный руками Юрия Петровича Любимова, остался в нашем поколении в памяти навсегда.
http://www.cultradio.ru/doc.html?id=158754&cid=82# По ссылке можно прослушать передачу.
Саша, спасибо большое за материал. Ничего об этом (кроме того, что ВВ репетировал несколько раз с Демидовой пьесу Т. У.) не знал.
Во многом очень странный рассказ... Во-первых, Высоцкий не разговаривал по-английски, а Тенесси Уильямс врд ли знал французский. Во-вторых, Высоцкий уже не новичок был в мире искусства и понимал, что Марину Влади в Америке никто не знает по той простой причине, что она там не снималась. И в-третьих, Уильямс действительно не режиссёр и просить его поставить пьесу несколько нелепо. Что-то больно на легенду смахивает...
Всё это выдумка, не мог Высоцкий пригласить от себя лично ни американского драматурга,ни польского режиссёра,у него не было частного театра ни канала на телевидении....А про пьесу Уильямся есть воспоминание, что даже коллеги по сцене не интересовались их совместной с Аллой Демидовой работой,интересовался ли Юрий Любимов такой постановкой?Журналисты,побольше правды пишите,а то кто ещё поверит такому бреду.
Я был не прав, причём, не прав полностью. Уильямс разговаривал на нескольких европейских языках, в том числе, и на французском, так что беседовать с Высоцким он вполне мог на этом языке.
У меня получилась очень неплохая беседа с В.Вульфом, которая скоро будет предложена вниманию уважаемых коллег.
Данута, насчет коллег ВВ и Демидовой, интересовавшихся их совместным проектом ничего не читал. Но точно, что в проекте по ТУ был задействован Давид Боровский, даже придумавший сценографию будущего спектакля. Хотя, конечно, с большим трудом верится в звонок Высоцкого ТУ. Блин, но так всё красиво и правдоподобно у Вульфа изложено... Ну пусть будет еще один апокриф высоцкианы, наподобие встречи молодого ВВ с Ахматовой. Но кстати - думаю последнюю точку в истории с Ахматовой мог бы поставить к счастью живой и здоровый Алексей Баталов. Да еще и рассказать кое-что о том как должен был режиссировать "Место встречи" и о его разговорах и встречах с ВВ по этому поводу. И вообще как-то странно (уважаемый Марк - это всё тот же намек на толстые обстоятельства), что с Баталовым о ВВ до сих пор никто не беседовал. Или беседовал и это проскочило мимо меня?
Марк, жду с нерерпением "вашего" Вульфа. А телефон Баталова буду пытаться найти.
«...Любимова не было,а Эфрос ещё не пришёл...» Эфрос пришёл в театр в 1984.Высоцкого не было в живых.А Вульф говорит,что он(Высоцкий)сам поставит пьесу.Запутанно как-то...
Всё же свободно изъясняться на французском Высоцкий не мог..На бытовом уровне мог .Но не достаточно,чтобы вести переговоры по телефону о постановке спектакля..
Может я ошибаюсь...Но я где-то читал ,что язык Высоцкий не учил,только то что схватит на лету.
Не настолько, кажется, они были близки. Просто Вульф в своём репертуаре, он всегда отличался склонностью к разбавлению некоторого количества фактов большой долей "авторской фантазии". Не подумал даже, что в этой истории и Уильямс выглядит мягко говоря, "не очень" : говорить человеку, что его жена "актриса второго ранга" как-то не слишком вежливо...
Дайте мне домашний телефон А.Баталова - и я позвоню.. Мне не удалось раздобыть его домашний телефон, а звонить на работу не могу из-за разности во времени.