"Голос, живущий во мне"

ДОНСКОЙ МОНАСТЫРЬ

Голос, живущий во мне, -
это белое братство снегов,
Песни метелей над Вяткой, Сибирью
и над Магаданом.
Голос, живущий во мне, -
это несколько капель стихов,
С неба сорвавшихся
над многогласных речей океаном.

Голос, живущий во мне, -
это больше, чем звук, но притом
Тише, чем эхо шаманского бубна
и медного горна.
Так ли скрипят половицы,
когда входит странник в твой дом?
Так ли над храмом соборным
ветра затихают покорно?

Слышишь – над полем осенним
басами гудят провода.
Видишь – вдали паровозный дымок
уходящего детства.
Веришь ли в то, что открыла тебе
ключевая вода?
Примешь ли горькую память,
как лучшее в мире наследство?

Красный кленовый октябрь
и зелёные мхи на камнях.
Нет никого под камнями –
давно всё смешалось с землёю.
Склепы, распятия, всадники
на легкокрылых конях,
Мраморный Дмитрий Донской,
колесница с Пророком Ильёю.

Белая гвардия – каждому собственный крест.
А за стеной
Бедная гвардия – общая участь,
один общий камень…
Холод времён пробирает,
когда притулишься спиной
К старой часовне, закуришь
и в предка упрёшься ногами.

Голос, живущий во мне, -
не утихни, строку не сломай!
Нужно ли это кому-то?
Себя убедить не пытайся.
Где-то вдали за Даниловским кладбищем
звякнул трамвай.
Колокол охнул, как сердце, на крик воронёнка –
останься!..

Голос, живущий во мне...

Октябрь 2008 г.

КОЛОКОЛЬНОЕ ДЕРЕВО

Как отрежется всё то, что отмерено, -
Припаркуется машина к обочине.
Там растёт на склоне старое дерево,
Вместо листьев у него – колокольчики.

Забредёт ли в те края чудо-облако,
Дунет ветер, - не беда, мол, что листьев нет, -
На вершине закачается колокол,
Что постарше остальных, побасистее.

Загудит-заговорит медь зелёная,
Золотые колокольца ответят ей, -
И взовьётся к небу песнь перелётная,
Словно стая певчих птиц, из густых ветвей.

Бродит осень по дорогам растерянно,
Тучи тянутся по небу тяжёлые,
Задевают колокольное дерево,
Обрывают колокольчики жёлтые.

И летят они с ветвей, словно с глаз долой.
Но идущий по дождю, аки посуху,
Подберёт их пешеход, оботрёт полой
Да приладит к почерневшему посоху.

А когда устанет по свету Божьему
Ковылять да с ветром силами меряться,
Он поставит посох в пыль придорожную.
Может, пустит корни новое деревце?..

Июль 1999 г.

БАЛЛАДА О ВЛАДИМИРЕ ВЫСОЦКОМ

Вот опять поэта кличут бардом
За его простой гитарный строй.
Он свой путь заканчивает стартом,
А стартует с финишной прямой.
И сладкоголосая эстрада
С хриплым его криком - на ножах.
Жизнь, как скоростная автострада,
Проверяет нас на виражах.

Всё не так, - поётся в песне старой,
Только струны все - одна к одной.
Вот шагает он - поэт с гитарой -
Запрещённый и полублатной,
Мимо скверов и трибун спортивных,
Где его афишам места нет,
Мимо зданий административных.
Время, где твой чёрный пистолет?
Или даже пули тебе жалко?
Ствол - миниатюрен и ребрист -
Выстрелит беззвучно… Зажигалка!
"Прикурите, гражданин артист!"

Он обиду, будто бы гранату
Без чеки, сожмёт: "Физкульт-привет!"
И по осевой, как по канату,
Полетит в авто на красный свет.
А гаишник-время – тот, в стакан кир
Наливая, будет говорить:
"Нынче барда тормознул с Таганки…
Ох, и дал ему я прикурить!.."

Всё не так, конечно же, как надо,
Кодексам и визам вопреки.
И шумит в Москве Олимпиада,
И следят с Олимпа старики:
Всем раздали сёстрам по серьгам ли?
На сто первый – и дела с концом!
А на скользкой сцене стонет Гамлет
С чёрным Ибрагимовским лицом.
И нелепа мысль о лицедействе
Там, где фарс с трагедией "на ты".
Но нарушен распорядок действий,
И сметает занавес цветы…

Где бродили сплетни по базарам:
Мол, сидел, мол, снова водку пьёт,
Мол, жена - француженка недаром,
Мол, не даром - за деньгу поёт, –
Там от Магадана до Парижа
Из раскрытых форточек неслись
Песни, что бывали к жизни ближе,
Чем сама расхристанная жизнь.

Стёрта позолота, смыта сажа, -
Воинский салют, земной поклон.
Дальше будет только распродажа,
Бизнес предприимчивых времён.
Изваянье – Командор, Икар ли:
За спиной гитара, словно нимб,
Кони-крылья, - золочёный карлик,
Саваном спелёнатый, над ним…

Улеглись молва и кривотолки:
Хочешь – пей, а хочешь – песни пой.
Но опять из плена рвутся волки,
Сыновья опять уходят в бой!
Пусто место не бывает свято.
И кричит он, крик свой унося:
«Я вернусь! Мы встретимся, ребята!»
Место встречи изменить нельзя.

Июнь 1999 г.

ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА БЕЗ ВЫСОЦКОГО

В этом мире, где запросто могут убить,
Как за песню, за волчий вой,
Есть такая простая работа – ходить
С гордо поднятой головой.

Там, где первые робкие делал шажки
Твой волчонок, а нынче – вожак,
Как и прежде, алеют повсюду флажки,
А над ними – один общий флаг.

Нынче флаг на три цвета, три полосы вновь –
Белый снег и небесная синь,
Только всё-таки третья по-прежнему – кровь.
Что ж, кривая, давай выноси!

И надтреснутый голос упасть не даёт
Влёт подрубленной кем-то стране.
Не осталось волков… Но охота идёт:
Видно, скучно стрелкам в тишине.

Меж Америк и Африк, Японий, Канад
Вновь мотается призрак с ружьём,
Зорко смотрит он – кто там ступил на канат
Вслед за голосом, как за вождём?

Наши ангелы, брат мой, заждались в раю,
Подсыпая нам порох в табак,
Ведь великая страсть – постоять на краю
Никому не даётся за так!

Приглашала чума на изысканный пир,
Предвкушая падение ниц.
Сколько было отравленных ею рапир
И пожатий гранитных десниц,

Сколько было друзей и заклятых врагов!
Дай им, Боже, по чаше вина!
Только жаль, что в лесах не осталось волков, -
Четверть века в стране тишина…

25 июля 2005 г.

БАЛЛАДА О ТЁМНОМ РАЕ

«Вдоль обрыва с кнутом по-над пропастью пазуху яблок
Я тебе принесу, - ты меня и из рая ждала…»
В.С. Высоцкий

Начинаю с нуля – не от райских ворот, не от вахты,
За которой в снегу – души тех, кто рискнул на побег,
Чьи худые тела замостили кандальные тракты,
И кому вечный сон – этот чистый нетающий снег.

Я начну не с того. Я в глазах твоих вижу начало
Или пропасть свою – сам не знаю, лечу наугад.
Вот и птица в ночи мне тревожно «Окстись!» прокричала.
«Нету яблок в раю! Поворачивай, парень, назад!»

Да и то: позади – дом какой-никакой, хата с краю.
Там с икрою бадья, самогон и у пирса баркас.
И чего бы не жить? Лет за сто притащился бы к раю –
Потихоньку, как все, в ком огонь потускнел да погас…

Проку с этих огней! Прометеев никто добрым словом
Не помянет из тех, кто к потёмкам от века привык.
Ослепят, а потом - снова тьма беспросветным покровом…
Прозвенят, а потом - сброшен колокол, вырван язык…

Кони в стойле храпят и опилки копытами роют.
Им бы волю, коням! Да и мне бы свой ветер найти.
Эта боль на круги возвратится ненастной порою,
И я вспомню тебя, - это будет начало пути.

Больше нечего ждать. Нету яблок в раю – и не надо! -
Не за сладкую жизнь рвал я жилы и грыз удила.
За тепло твоих глаз мне не жалко ни рая, ни ада.
Как же мне столько лет твоего не хватало тепла!..

И они понесли, вороные мои, удалые,
Вдоль по зимнику, вверх по застывшей молочной реке –
К райским кущам – туда, где на вышках стоят часовые,
Где не жалуют нас и стреляют по первой строке.

Пуля вырвала клок из души. Изменив место встречи,
Кони рвут напрямик. Вот ворота разбил коренной.
А в раю темнота, словно пёс, навалилась на плечи,
Чьи-то тени вокруг обступили сплошною стеной.

Вот какой этот рай – для незрячих, немых да убогих.
Здесь хоть криком кричи – ни души не разбудишь вовек.
Без живого огня в олимпийском спокойствии боги.
Лишь охрана не спит, - у Петра невозможен побег.

Хлещут ветки меня по лицу, словно чёрные плети.
Как поэт говорил, «с яблонь дым» - погорели сады…
«Разговоры в раю!» Я молчу. И сквозь яблони эти
Вдруг увиделся свет, - тёплый свет! – и зажгла его ты.

Я тебя отыщу, отвоюю у тёмного рая,
Брошу в сани – и прочь! Колея – путеводная нить.
Пётр-апостол вослед перекрестит, ключами играя,
И отпустит грехи, и прикажет: «Стрельбу прекратить!»

Мы вернёмся туда, где ветра паруса наполняют,
Где дорога легка, где янтарь в серебре – зимний свет.
Вот и мне 42. Вот и я лошадей погоняю
И стараюсь успеть за последней любовью вослед.

Январь 2010 г.

***

Вера ветру – закон дороги,
В нищем рубище – стать княжны.
Мои песни нужны немногим, -
И немногие мне нужны.

Мне бы только одну такую,
Для которой порвать струну –
Это счастье! Да не могу я
Отыскать её – ту, одну…

Паганини, - смычок да скрипка
Твою душу сожгут дотла, -
И качнутся над бездной зыбко
И печально колокола.

Голоса их – твоя тревога,
Генуэзец, шаман, скрипач.
Дунет ветер – и вновь дорога,
Песня – шагом, а кони – вскачь.

Не догнать её, песню эту
С колокольной тоской в груди…
Музыканту, певцу, поэту
Век за веком за ней идти.

А она рассмеётся звонко
И растает во тьме пруда,
Словно в памяти – та девчонка,
Что любимой была – всегда.

Февраль 2010 г.

ТАМ, ГДЕ ТЫ ЖИВЁШЬ

Белый самолёт в небе прочертил
полосу крылом.
Так и мне давно выбить «башмаки»
и взлететь пора.
Там, где ты живёшь, - лето круглый год,
море за окном.
Там, где я живу, - северо-восток,
сопки да ветра.

Там, где я живу, - вечером в сельпо
очередь гуськом,
Грязно-серый лёд, задержался март
на календаре.
За окном тайга. А мне бы поглядеть
хоть одним глазком,
Как ты там живёшь, как цветёт миндаль
на твоем дворе!

Там, где ты живёшь, - яркие огни,
дискотечный шум,
Тает эскимо, крымская волна
плещется у ног.
Но издалека вспомни обо мне,
я тебя прошу,
Напиши письмо и вложи в конверт
солнце между строк!

Здесь, на северах, много лагерей
и секретных войск.
Нынче пацаны чаще, чем из зон,
из частей бегут.
В сорока верстах от меня лежит
город Комсомольск,
И недалеко есть ещё райцентр –
Солнечным зовут.

Скоро и до нас добредёт весна,
схлынут холода,
Вскроется река, грянет ледоход,
станет потеплей.
Чаще я теперь в облака смотрю:
может быть, когда
Белый самолёт пролетит ещё
памятью моей...

Ноябрь 1999 г.

ЗОЛОТНИК

Как Бог положит на душу строку,
Где между слов с пера уронит запятую, -
Я угадать, пожалуй, не смогу.
И - слава Богу. В серединку золотую
Стрелу пущу, - быть может, выбью золотник
И, оказавшись без гроша на перепутье,
Пойду искать своих на брошенном безлюдье,
Рубцовский шарфик заложив за воротник.

Не спится спице в колесе. И месяц матовый
Гадает на кофейной гуще чёрных туч -
Куда дорога приведёт? Что ни загадывай,
А повезёт тому вознице, кто везуч.

Листай старинный календарь, въезжай в историю
Не летописцем, так свидетелем хотя б.
Пой об увиденном, о спорном и проспоренном,
Покуда глотку не забил чернильный кляп.

Табанит в сорок два весла речная вольница,
На берег Волги сходит грозный атаман.
На пепелище и труба печная – звонница,
При атеизме Дом культуры – Божий храм.

Разлив речной у небосвода синевы не крал,
Идёт с толпою к чудотворным ликам знать.
Я на гитаре ничего себе не выиграл,
Но отыграюсь, проиграю ли – как знать…

Мои деды лежат под Вяткой да под Пензою,
А я родился на Амуре на реке.
И голова моя бывает редко трезвою:
Хоть и не пью, но амба трезвому в тайге.

Давай, возница, трогай с места нелюдимого,
Пока не все мосты отправлены ко дну!
А на ладони - золотник пятна родимого,
И шрам границы – по родимому пятну…

Январь 2009 г.

ПАМЯТИ ВАСИЛИЯ ШУКШИНА

Ставень скрипнет на ветру на осеннем,
Птица крикнет, - я окно приоткрою.
Завтра будет у меня воскресенье,
Завтра всё пойдет на лад, - пир горою.

Будет полный дом гостей - полной чашей,
И гармоника округу разбудит,
Загуляет, запоёт да запляшет.
Но меня в кругу весёлом не будет.

Я оставил все земные заботы,
И веселье мне теперь - не веселье.
Я своё отгулевал до субботы,
Я своё отвоевал воскресенье.

И стою один, а время проходит,
Год за годом подрубая под корень.
И плывёт мой голубой пароходик
В степь донскую, как в открытое море.

Побежать бы мне туда, на траве лечь,
А до третьих петухов - в дом обратно.
Звякнет стремя у костра. Тимофеич,
Ты ли это, атаман, кровный брат мой?

Принимай таким, как есть, Бог с тобою!
Срок подходит в облака окунуться.
Что-то зелье у тебя не хмельное:
Не забыться, не заснуть, не проснуться...

Ставень скрипнет на ветру, протабанит
Ночь сырую, как весло, засмеётся.
И душа, как мотылёк в стылой бане,
В ковш с водою упадёт, захлебнётся.

Долго будет биться ветер осенний
В окна тёмные с тоскою напрасной.
А потом придет моё воскресенье
С горькой ягодой - калиною красной.

Сентябрь 2000 г.

РЯЗАНЬ

Так живёшь – как наотмашь рубишь
Сухостой на своём пути.
Переправою через Трубеж
Довелось ли тебе пройти
На тот берег высокий, древний,
Где былинные люди спят,
Где берёзовые деревни
И рябиновый листопад?

По дороге в ухабах рыжих
«Жигулёнок» несётся вскачь.
Жеребёнок без мамки выжил, -
Так расти скакуном, не плачь
Под вожжами ямщицкой морды,
В табуне под куриный смех.
Оставайся красивым, гордым
И крылатым – один за всех!

С тем прокуренным едким смехом
Как делить эту осень, брат?
Ты когда-то искать уехал
Лучшей доли в престольный град,
Чтобы даже в кабацкой скуке,
Как на самом честном пиру,
Спеть – и в песне раскинуть руки
Перед церковью на Яру.

Скол на белой стене – как рана,
В круг поленница на дворе.
Лик апостола Иоанна
В Богословском монастыре,
Сделай так, чтобы мы проснулись
В добром здравии и в любви,
И ухабы рязанских улиц
Первым снегом благослови.

Ноябрь 2008 г.

ЧЁРНО-БЕЛЫЙ КЛИП

Кепочку на брови – и вперёд.
Клёши подметают тротуар.
Там, в семидесятых меня ждёт
Бой «восьмёрка» стареньких гитар.
Ордена вручают в «Новостях», -
Что ж, таков порядок и закон.
Отошли пластинки «на костях»,
И гремит Высоцкий из окон.

Ключ под ковриком, – доверчивые годы!
Пионерия макулатуру тащит
И тома вождей в обмен на Вальтер Скотта.
И народ пешком с кошёлками – на дачи.
Первомай шумит, флажки на каждом доме,
И Герой-генсек скрипит на Мавзолее.
И не верится, что время на изломе
Станет яростней, свободнее, но злее…

Три копейки брошу в автомат,
Газировки выпью, а стакан
Сполосну, поставлю – и назад,
В века ХХI-го канкан.
Караоке в парке заорёт,
Ухари на джипе пролетят.
Я надвину кепку – и вперёд
По прямой, куда глаза глядят.

Сквозь огни реклам и кованые двери,
Сквозь циничный бред ведущего ток-шоу –
В мир, где, как всегда, Москва слезам не верит
И с букетами идут ребята в школу.
Дядя с долларом – ещё карикатура.
Дефицит вещей, избыток анекдотов,
Космонавтика и лирика – не дура,
И над городом из труб дымы заводов.

На листе росинка, словно ртуть.
Чтоб её заметить в первый раз,
Нужно до отказа повернуть
Ручки «громкость», «яркость» и «контраст».
В чёрно-белом клипе мой трамвай
Прозвенит и канет в тишину.
Я надвину кепку – и гуд бай! -
Снова в ХХI век шагну.

Подустали мы от бешеной погони:
Кто-то сани прёт, а кто-то катит санки.
Где вы, верные испытанные кони
И толпа у касс Театра на Таганке?
Где ты, девочка в потёртых польских джинсах,
За которые тебе влепили «неуд»?
Золотой плавник давно на солнце высох,
Но опять старик забрасывает невод…

Что же это было? Вот вокзал.
В кассе взять билетик – да и в путь.
В парке каждый камень – пьедестал,
Гипсовым горнистам не заснуть.
Кепочку сожму я в кулаке,
Как лобастый гений всех времён.
А вдоль тротуара налегке
Осень красит клёны в цвет знамён.

Я не вижу здесь причин для ностальгии.
Всё меняется – и времена, и люди.
Просто нравятся прогулки мне такие
Разноцветные, как звёздочки в салюте.
Брошу кепку я на вешалку в прихожей –
Головной убор, связующий два мира.
За окном домой торопится прохожий.
До свидания, до нового эфира!

Март 2006 г.

УХОДЯЩАЯ СКАЗКА

Кошка лакает воду из блюдца.
Солнышко над головой.
Люди уходят, но – остаются
Снегом, листвою, травой,

Ветром осенним, звоном трамвая,
Шумным теченьем реки,
Ясные знаки нам посылая,
Небытию вопреки.

Вздрогнем, поднимем полные чаши!
Зря ли мы шли напролом?
И подпоют нам ангелы наши,
Сидя за общим столом.

В сумерках лета мы разминёмся
На Патриарших прудах
У турникета – и не вернёмся
Больше уже никуда.

Крылья крылатки, кресло Крылова,
Воланда чёрная трость…
Стрелка-секунда острого слова
Время пронзила насквозь.

Ниткой суровой небо зашей-ка, -
Сыплется сверху драже.
Вот полынья твоя, Серая Шейка, -
Родина птичьей душе.

Кошка заснула, лапкой прикрылась.
Скоро наступит зима…
Время на ощупь, небо на вырост,
Снегом полны закрома.

Город на горке, горна гортанный
Голос крапивинских книг,
Сумка Гайдара, дальние страны,
Вечер к окошку приник…

Люди уходят, песни уходят…
Что остаётся? Река,
Берег песчаный да пароходик.
С палубы машут: «Пока!»

Лето на крыльях утки уносят
К тем, кто заждался тепла.
Нам остаётся светлая осень.
Сказка, куда ты ушла?..

Июнь 2007 г.

МАЛЬЧИК СО ШПАГОЙ

Владиславу Крапивину

Легион не сбивается с шага,
Строем двигаясь в небытиё.
Повзрослевший мальчишка со шпагой,
Ненадёжно оружье твоё.

Сопредельности солнечных граней
Разошлись на крутом вираже.
Подорожник, приложенный к ране,
Не спасает от смерти уже.

Брось клинок свой, покуда не поздно, -
Никому не страшна его сталь.
Ты же видел, как в городе Грозном
Струи пламени рвали асфальт,

Как в Афгане внезапной атакой
Вдруг откликнулся «мирный» кишлак.
Что ты скажешь, мальчишка со шпагой,
Генералам без чести и шпаг?

Он дрожит на ветру от озноба:
“Да, оружье такое старо.
Но, когда в мире властвует злоба,
Кто-то должен стоять за Добро.

Пусть перо расплевалось с бумагой,
А театр перестроился в тир,
Кто-то - с кистью, с гитарой, со шпагой-
Всё же должен спасать этот мир!”

Сентябрь 1997 г.

ОФИЦЕРСКИЙ РОМАНС

Офицерский романс, пулей сорванный с ветки
Уцелевшей берёзы у края села, -
Он для тех, кто вернулся живым из разведки,
И для тех, чьи сердца догорели дотла

В новой «тридцать четвёрке» ли, в стареньком ЛаГГе
Или в Новороссийском разбитом порту.
Он для тех, кто шинели сменил на телаги
И ушёл в лагеря в сорок пятом году…

Эх, дороги, дороги, полуторки, эмки,
Продувные теплушки, трофейная пыль!
И бойцу-туляку руки девушки-немки
Поднимают упавший на камни костыль…

Офицерский романс – не салонная песня,
Под наркомовский «чай» разговор по душам.
Где-то Невский проспект, где-то Красная Пресня…
Багровеет с Баграма осколочный шрам.

Офицерский романс на афганском распутье.
Осторожней, бача, не споткнись на тропе!
На том свете, сынок, есть хорошие люди,
Но не стоит спешить к ним навстречу тебе.

Эх, дороги, дороги, без водки похмелье.
У «шестёрок» штабных не болит голова.
И бойца, что «отбился» в Аргунском ущелье,
У «тюльпана» встречает девчонка-вдова…

Офицерский романс – непопсовые строки,
Разлетелись шары на бильярдном столе.
Штабеля домовин на вокзале в Моздоке -
Для пока что живых в первом Грозном котле…

По колено в походной пыли поколенья,
И по свету разносит дорогами нас.
Под ветрами штормов, перемен, безвременья
Дай нам сил устоять, офицерский романс!

Январь 2010 г.

ПАМЯТИ АЛЕКСАНДРА ГАЛИЧА

Все мы - люди дороги,
Все мы - певчие птицы,
Позабытые строки
С пожелтевшей страницы.
Нам сжигает ресницы
“Ca ira” санкюлота.
Все мы - пешие птицы
В ожиданье полёта.

Не поклонники ятей,
Не пажи междометий,
Верим в силу объятий
И в бессилье столетий.
Но ветра раздувают
Быль, не ставшую сказкой...
Облака остывают
В мерзлоте магаданской.

Пусть же счётом особым
Век считает за дичь нас.
Мы идем автостопом
В нашу птичью античность,
Чтобы вспомнилось снова
Нам родное наречье.

Мы - паломники Слова,
Мы - паломники в Слово
Из страны Междуречье.

Август 1997 г.

НА ПЕРЕСЫЛКЕ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ

«Звёздный луч – как соль на топоре…»
О.Э. Мандельштам

Через семьдесят лет здесь от кладбища нет ни креста,
И от зоны транзитной – ни вышек уже, ни развалин.
Новый микрорайон, мокрый снег, и аллея пуста.
Возле школы торчит снеговик, словно гипсовый Сталин.

По словам очевидца, вот здесь находился тот ров.
Когда строили школу – играли в футбол черепами,
Матерились, водярою грелись у едких костров
И не знали совсем о поэте таком – Мандельштаме.

А тогда ведь ещё оставался тот самый карьер,
Где для стройки киркой вырубали из сопки по камню
В Колыму не попавшие зеки с печатью «каэр»,
В протоколах допросов оставив чернильную каплю.

Оставалось кирпичное здание с тех же времён,
На огрызках забора колючая ржавчина тлела…
Нынче улица здесь Вострецова и микрорайон
Востроглазых домов. Им какое до прошлого дело?..

Только в полночь сырую, в декабрьскую полночь – услышь:
То ли ветер с залива ударит по пластику окон,
То ли где-то за стенкой заплачет соседский малыш,
То ли всхлипнет морская звезда в океане глубоком.

Это мы – фотокарточки жёлтые в профиль, анфас.
Это мы – восемь строк на обёрточной серой бумаге.
Это мы – через семьдесят лет – вспоминаем о вас
До морозной зари, до подъёма в тифозном бараке.

Ничего, ничего, всё проходит – и это пройдёт,
Сдует вешки-былинки и смоет былинные вехи.
И опять звёздный луч на солёный топор упадёт,
И воробушек снова, даст Бог, зазимует в застрехе.

Декабрь 2008 г.

РУССКИЙ СЕВЕР

Океан где-то там далеко подо мной,
Облака норовят самолёт задержать.
Но я рвусь к северам, словно птица – домой,
И чем ближе снега, тем теплее душа.

Над Россией лечу невидимкой в ночи,
А Россия во мгле, как пятьсот лет назад.
Где-то красный петух во всё горло кричит,
Где-то новый пророк открывает глаза.

Там блестят топоры иноземных стрельцов,
Там из Углича колокол тянут в Тобольск,
Там балтийским ветрам подставляет лицо
Великан – бомбардир с детства скроенных войск.

Не двуглавый орёл, так снопы в кумаче,
А всё та же трава меж костей Соловков.
Золотой эполет под плащом на плече
У безродного старца. Да кто ты таков?..

Русский север, укрой одеялом следы
Уходящих на юг за святою водой.
Русский север, оставь каплю мёртвой воды,
Чтобы горечь убить в океане живой.

Птица может без сна и без пищи лететь,
Если знает, что там впереди – хорошо.
Человеку дано знать про жизнь и про смерть,
И что счастлив лишь тот, кто дорогу нашёл

От земли до небес и с небес до земли.
В этот радужный мост вбито столько гвоздей,
Столько рук сбито в кровь, чтоб увидеть смогли
Даже те, кто слепы, путь к далёкой звезде.

Вот он, Лобный помост четвертованных строк,
Вот он, бунт Пугача и есенинский смех,
Вот Высоцкого крик и взведённый курок:
У стрелка без лица хватит меди на всех…

Целься, враг мой, в прицел без прищура гляди:
Это зеркало, - сколь ни стреляй, всё в себя.
Самолёт мой – Пегас, не сдавайся, лети
К северам, к северам, от натуги сипя!

Повернулась земля с боку на бок, - и край
Одеяла поднял с ног Нагаевский крест.
Магаданский маэстро, прошу, поиграй
На колючей струне золотых этих мест!

Январь 2005 г.

СЕВЕРНАЯ БЫЛЬ

Песня на «Маске Скорби» (Магадан)

Не то под блюз, не то под музыку Вивальди
Примчался ветер ко мне из Крыма.
Его душа – подбитый голубь на асфальте –
Вчера крылата, теперь бескрыла.

А от души бескрылой просто нету проку,
Вот и принёс он её в надежде,
Что хмурый северный наш край её утешит
И даст ей крылья, и слава Богу.

Северная быль, сказка о земле,
Где ещё никто не бывал из нас,
Где в тумане плыть душам кораблей,
В море навсегда скрывшихся из глаз.

На северах из поколенья в поколенье
Передаются ключи от рая.
Здесь миллионы душ нашли успокоенье,
Земным этапом пройдя до края.

Навеки скованные вечной мерзлотою,
Сжимая камень, как пайку хлеба,
Тела безвинно убиенных, глядя в небо,
Под безымянной лежат плитою.

Ледяная даль, купол-горизонт,
Сполохов спираль, белые дымы.
Снегом занесён, видит южный сон
Золотой песок стылой Колымы.

Как понимаю я тебя, бродяга-ветер!
Здесь время – лекарь, а срок – учитель.
Отсюда всё, что происходит на планете,
Сто крат виднее, уж вы учтите.

День дольше века, что бы там ни говорили,
А жизнь короче тропы к бараку…
Перо ломается, скрипит и рвёт бумагу
Под парусами «Святой Марии».

Что же нам ещё Север нагадал?
Взял наш самолёт курс на материк.
Помни и прощай, город Магадан!
Осенён крестом твой скорбящий лик.

Май 2003 г.

БАЛЛАДА О 1945 ГОДЕ

Я начал свой путь в стародавние годы,
Когда красным светом горела звезда.
Тогда ненадолго хватало свободы:
Её волокли на восток поезда.

В кисете махорки щепотка на брата,
Да мрак пересыльных кирпичных дворцов.
Мы были не дети, а внуки Арбата,
Едва пережившие павших отцов,

Подростки в пилотках, успевшие только
Последний кусочек войны отхватить.
И нам улыбалась красивая полька,
По-русски учившаяся говорить.

Висела над Вислой весенняя полночь.
Но пан капитан (что ни слово – указ)
Сказал, как отрезал: «Фашистская сволочь!
Жила тут, наверное, с немцем до нас!»

У тех, кто постарше, звенели медали
И ноша на сердце была тяжела.
О гетто Варшавском тогда мы не знали…
Тихонько заплакав, девчонка ушла.

Кусались ещё партизанские тропы:
В лесах Белоруссии – схроны смертей.
А мы покатили назад из Европы, -
Под залпы салюта нам было светлей.

Погоны гвардейские нам возвращали
Былинную славу забытых времён.
Казалось, не будет ни зла, ни печали,
Когда враг разбит и навек заклеймён.

В быту гарнизонном мы щурились солнцу,
И год 45-й летел всё быстрей.
Под осень войну объявили японцу,
Чтоб выгнать его из маньчжурских степей.

И вот эшелон за Байкал потянулся,
Но где-то в Чите мы застряли чуток,
Полночи стояли. К утру я проснулся
И двинул с ведёрком искать кипяток.

А рядом состав – ниже нашего сортом –
Он только что прибыл на путь запасной:
Из утлых вагонов с собачьим эскортом
Толпу заключённых встречает конвой.

С колёс – на колени! Откуда их столько?
Неужто бандиты, шпионы, ворьё?
И вдруг среди прочих – та самая полька!
В толпе арестантов узнал я её.

Упала она и разбила колено,
И плакала горше, чем в мае тогда.
Там были и те – из немецкого плена,
В колымский этап уходя навсегда.

Там был и в прожжённой своей гимнастёрке –
Уже без погон – бывший наш капитан.
И вслед им трофейные псы рвали сворки, -
Немецкий порядок их так воспитал.

Нам всем по казённому дали вагону:
Я ехал над Гоби поднять красный флаг,
Девчонка-полячка – на женскую зону,
А пан капитан – на мужскую, в Бамлаг.

Победное время – каким оно будет
Казаться нам сквозь прожитые года?
Здесь часто, увы, победителей судят,
Но всё-таки чаще берут без суда…

Май 2006 г.

РЕЧКА МАНА

Отсвистела белым снегом по полю,
Замерла февральская метель.
Значит, мне опять линять, как соболю,
И менять и шкуру, и постель.

Избежав охотничьего выстрела,
Холостой, матёрый, не хмельной,
Я на речке Мане баньку выстрою
На кордоне за Урман-стеной.

Посчитай, кукушка, мои годы, - сам
Я считаю десять лет за год.
Жизнь на масти Уголовным кодексом
Поделила весь честной народ...

Чем же ты, Расея моя бедная,
Столько лет была так занята?
На пороге - полотенце белое,
За порогом - зона, да не та...

Речка Мана, чистая да быстрая,
Возврати судьбе мои долги:
Сберегла от холостого выстрела,
Так теперь от пули сбереги.

Вот дорога, буреломом крытая,
Вот погост шиповником порос,
Вот гармонь да песня незабытая
Про Сибирь, про баньку, про покос.

Вновь тайга туманом, словно плащиком,
Укрываться станет по утрам,
И плоты Сосновоборских сплавщиков
Поплывут по манским шиверам.

Коль «расчёской» не согнула деревце
Надо мной таёжная река,
Значит, есть ещё на что надеяться,
Значит, жизнь не прожита пока!

Август 2000 г.

* * *

Между нами – дороги, снега, Байкал,
Между нами – солнца слепой накал,
Деревянные плюсы в пустых лесах,
Паруса в небесах.

Между нами – огонь, пустота, война,
На куски разрезаемая страна.
Между нами – норд-ост, перегибы рельс
И горящий экспресс.

Между нами – молнии белый шар.
Перехватит горло шершавый шарф,
Руку тихо высвободит рука,
И небрежно – «пока».

И беспечно будет кружиться снег
Над камнями города чёрных рек,
Будет виться кружево, рваться нить
И фонарик светить.

Мы друг друга вспомним, себя – едва ль…
Что декабрь не сможет – решит февраль,
Всё в порядок, ветреный, приведёт.
Переломится лёд, -

И весна рванётся на абордаж.
Корабельный, якорный город наш
Вновь услышит в шуме чужих шагов
Стук твоих каблуков.

А пока – зима, на вокзале гвалт,
Словно здесь командует Центробалт,
Словно год семнадцатый недалёк,
Снова залп, недолёт…

Полно! Век наш суров, да мороз не лют.
У метро толпится весёлый люд.
И не вьюга – всего-то сырой снежок
Между нами, дружок!

Декабрь 2009 г.

***

1.
Морочишься, ходишь в дорожном свитере,
Как будто бы держишь себя в узде.
Здесь небо такое же, как и в Питере.
Здесь небо тяжёлое, как везде.

"Зелёнка" полезла тихонько, нехотя.
Тасуешь колоду - сдавай на всех.
Родился бы первоапрельским - смеху-то!
А так - первомайским. Какой тут смех?

Мелькают за окнами чудо-станции,
Домов развалившихся чехарда.
А Бог не рассматривает кассации,
Его не касается наш бардак.

Он в тамбуре дышит табачным выхлопом:
Вдохнул - а вот выдохнуть - нет, никак.
А небо - такое же, как над Выборгом
И в цвет Кармадонского ледника.

Да полно тебе горевать о сбывшемся!
Горюй о несбывшемся, будь как все.
Удачи! Лети! По е-мейлу спишемся.
И - море в глазах, седина в косе.

Обычное дело - дорога дальняя.
Корзину почистил - из сердца вон.
А небо - стальное, почти хрустальное,
И ветры - сырые, со всех сторон...

2.
Я боюсь безденежья и темноты,
И борюсь с безденежьем и темнотой.
Город мой выстраивает мосты.
Он сырой и ветреный, город мой.

На Светланской "пробка" - япона мать.
Трудно, как на палубе, разойтись.
Я боюсь нечаянно поломать
Парой слов отчаянных чью-то жизнь.

Её город ветреный и сырой,
И мостов полно, - да в коня ли корм?
Где подорван был Александр Второй,
Храм стоит, и ангел целует горн.

Ангел мой - горнист, Грибканал - вода.
Катерок усталый, скользи-скользи.
Я чуть-чуть боюсь за неё всегда, -
Слишком сыро-ветрено на Руси...

Ей одной идти от своих огней,
Не делить ни с кем серебро дорог.
Всё её богатство - рюкзак на ней.
Зверь её - упрямый единорог.

А она красива - как в сердце нож,
У неё созвездие на груди.
И её такую, как ни треножь,
Не смирить стихиям, - как ни крути.

Я борюсь со словом. Я знаю, что
Невпопад скажу - перережу нить.
Город мой - бродяга в сыром пальто,
И у ног его океан шумит.

Апрель 2010 г.

ПРИЮТ КОМЕДИАНТОВ

Лето нас уравняет во времени, будет светло:
Семь утра у меня, а на севере – белая ночь.
Эти глупые птицы любого берут на крыло,
Кто решится лететь, потому что иначе – невмочь.

Потому что земля вся исхожена, дальше – провал,
И тоску голубиная почта не лечит уже…
Лето будет качать на волнах, как буйки, острова
И подарит раёк в шапито, словно рай в шалаше.

Комедианты-шутники, ловцы удачи!..
Фургона скрип среди бездонной тишины.
Никто не должен видеть нас, когда мы плачем.
Никто не должен. И мы плакать не должны.

А дорога у нас будет лёгкой, поскольку я сам
Всё настроил и даже попутчиков поторопил.
Ветер страсти и нежности силу отдаст парусам,
По пути ничего не сломав, не снеся со стропил.

Где-то там, далеко, где шаманские песни поют,
Мы ещё прозвеним колокольцами в гривах коней,
И огонь будет ярок, и в левую руку твою
Ляжет посохом древним резной гриф гитары моей.

Пообещайте не искать, как ветра в поле,
Наших следов у бездорожья на краю.
Никто не должен видеть нас в любви и боли.
Никто не должен. Это только наш приют.

Лето нас уравняет, а осень разделит опять,
Не прибавив монет, не умножив количество вёрст.
Нам останется только с улыбкой спектакль отыграть –
И в дорогу, в дорогу, на свет неприкаянных звёзд!..

Комедианты-шутники, ловцы удачи!..
Фургона скрип среди бездонной тишины.
Никто не должен видеть нас, когда мы плачем.
Никто не должен. И мы плакать не должны.

Декабрь 2009 г.

СЛОВО

Пропылённый мой Боже, продымленный,
Пропитой в кабаках ни за грош,
Под безвестным живущий под именем
В мире нищих, святош и вельмож,
Босиком ли – по северным стланикам,
В башмаках ли – по южной тропе, -
Где Ты бродишь, каким серым странником?
Как узнать Тебя, Боже, в толпе?

Оглох мир от злого
Веселья на долгом пиру…
Мой Бог – это Слово,
Пропетое на ветру.

Дует ветер за Нарвской заставою,
Опустел Александровский сад.
Было так – уходили за славою,
Да никто не вернулся назад…
Волны Балтики – бездна гранёная.
Гильзой стрелянной звякнул стакан.
Птица-слава, не в масть воронёная,
Ковыляет всегда по пятам.

Дороги на Север –
Торосы да каменный лес.
Мой Бог – это ветер,
Срывающий листья с небес.

Ни пером, ни струной в этой саге я
Изменить ничего не смогу:
В «Англетере» напротив Исакия
Об колено сломали строку…
Перепахана жизнь, поле пройдено,
Два крыла за спиной в рюкзаке.
А поэту – ему там и родина,
Где поют на родном языке.

Вновь город мне снится
Гранитный, седой, золотой.
Мой Бог – это птица
Над Адмиралтейской иглой.

Оглох мир от злого
Веселья на долгом пиру…
Мой Бог – это Слово,
Пропетое на ветру.

Октябрь 2008 г.

ХРАМ НА ЛЮБВИ

Подари себе луну, подари,
Зацепи в себе струну изнутри,
А настроишь – пополам не порви, -
И построишь Божий Храм на Любви.

На Земле когда-то был Рай,
Но изгнали мы его прочь.
И теперь вороний здесь грай,
И одна большая тьма – ночь…

Но прольётся дождь из всех туч,
Самый праведный – на сто лет,
И протянет солнце нам луч,
И коснётся наших душ Свет.

Мы, конечно, не спешим вверх,
Потому что наша быль – здесь.
А вверху звучит Его смех
И сбивает с нас, как пыль, спесь.

Не заштопать ножевых ран –
Много чёрных в небесах дыр.
Но пока звенит Его Храм,
Между Небом и Землёй – Мир.

По Земле летели мы вскачь,
Без обиды разделив хлеб.
Был в упряжке коренной зряч,
Да ямщик на облучке слеп.

Вот и правил он всегда в лог,
А коням на морды – тень шор.
Но не сбиться коренной смог,
И всегда куда хотел – шёл.

Вот и вынес ямщика он.
Оставалось на пятак сил.
Но не сбросил с облучка вон,
Хоть плетьми его дурак бил,

Поворачивал в глухой лес.
Хорошо, что не был конь плох.
Так ведёт нас через ночь бес,
Да выводит на огонь Бог.

Если кажется, что всё – край,
Правит чёрная чума пир,
Позови на Землю свой Рай, -
И наступит на Земле Мир!

Июль 2007 г.

ГИТАРЕ АЛЕКСАНДРА БАШЛАЧЁВА

Как трудно подняться, когда на душе валуны -
Холодные камни, покрытые мохом седым…
Икона окна со светящимся ликом луны, -
Войди в её храм – и ты будешь причислен к святым.

Легко ли ступить за порог, если там - пустота,
Отчаянной чайкой разрезать солёный туман?
А кто-то поёт не за деньги, а за просто так,
О том, что своя ноша, в общем-то, тянет карман.

Пуд соли не съешь, а фунт лиха узнаешь почём.
Во тьму уплывает похожий на остров перрон.
Ты вышел за грань, ты почувствовал там, за плечом
Жаль-Птицу, что метит в тебя своим острым пером.

Снимая углы, не заметишь, как в красном углу
Разместятся месяцы-братья весёлой семьёй -
Двенадцать колков на берёзовом остром колу.
Проломлена дека сырой Ковалёвской землёй,

Мензура нарушена… Скатертью небо стели!
Бранит самобранка непрошенных, ранних гостей.
Бескрайнее поле, свисток электрички вдали,
«Чего он добился?» - вопрос на сорочьем хвосте.

Над Чёрною речкой звучит иностранная речь,
Но где-то внутри ленинградский стучит метроном,
Миря в наших душах голландку и русскую печь,
Браслет с бубенцами – и стылый февраль за окном.

Ноябрь 1996 – май 2008 гг.

В ГОРОДЕ ПОЭТА БОРИСА РЫЖЕГО

Почти что с неба, в Екатеринбурге
Со смотровой площадки демиурги
Глядели вдаль
На дым из труб, тепло несущих крову,
И на согбенный памятник Свердлову,
На магистраль.

Один из них, достав бутылку водки
И три стакана, в каждый влил по сотке
(Всем ровно, глянь?) –
И выпил. И другие боги – тоже.
И отразили их кривые рожи,
Что водка – дрянь,

Что надо бы залечь на дно до лета.
Был виден храм - от университета
В кварталах двух.
И замерли три бога, словно каждый
Шум города и мат многоэтажный
Ловил на слух.

Коричневое дерево покрыли
Резные изречения. Здесь были
Санёк, Вован…
Шершавые перила под рукою,
Кто я такой, чего, по сути, стою? –
Пенёк, болван!..

Под мартовскими тучами с Урала
Сто граммов за компанию – немало:
Не окосеть,
Конечно, но вполне согреться можно -
И полететь к плотине, где тревожно
Шумит Исеть.

Декабрь 2008 г.

ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА ЛАНЦБЕРГА

Выйду из дома, - лес да степь,
Белая церковь вдали.
Синим пунктиром на листе
Вычерчен край земли.

Синим пунктиром – санный след,
Да провода гудят.
Прожил я с песнями столько лет
Без толку – говорят…

Песен не слышит сейчас никто,
Хоть изорись на нет.
Ёжатся в стойле Пегас в пальто
И без пальто поэт.

Так и живу, заведён с утра
Ключиком золотым.
Если пружинке придёт пора
Лопнуть, - развеюсь в дым.

И не останется ни следа
После позёмки здесь.
Только гудящие провода,
Церковка, степь да лес…

Сентябрь 2006 г.

***

Нас вырубают из жизни, а мы не успели
Важное дело доделать, услышать друг друга.
Время не ждёт, по проспектам беснуется вьюга,
Спит под застрехой грядущее время капели.

Нас высекают из камня, как будто мы – искры,
И отливают в металле, как будто мы – пули.
Всем говорили мы правду, себя – обманули...
Встречи стремительны были, прощанья – небыстры.

Только что с девочкой ты целовался в подъезде,
Не приглашённый домой, убегал без оглядки.
И вот – смотри-ка – наводит иные порядки
Новое время, - и сын дарит розы невесте.

К старости плата за страсти - лишь время метели.
Что ж ты от счастья бежишь, недогадливый мальчик?..
Дунул нечаянный норд - облетел одуванчик.
Вновь его золота мы разглядеть не успели…

Январь 2010 г.

* * *

Как в старый дом, войди в свою печаль,
Где домовые на шестке гнездятся,
Где полустёрта временем печать
Орнамента на чашке из фаянса.

Сядь у окошка, осторожный гость,
И наблюдай, как лёгкою рукою
Рябина новорожденную гроздь
Купает в кадке с дождевой водою.

Февраль 1997 г.

ЗЕМЛЯКИ

Однотипные кухни, темнота за окном.
Что Москва, что Хабаровск – не имеет значенья.
Мы сидим за накрытым скатёркой столом, -
Чай байкальский и лампы петербургской свеченье.

Под цветным абажуром девятнадцатый век
Приютился в столетье уже двадцать первом, -
И влетает из века двадцатого снег
Во фрамугу, открытую ветром.

В нас живут эти звуки – рёв сирены в ночи,
«По вагонам!», «По коням!» - отголоски эпохи…
Чтоб услышать всё это – посиди, помолчи.
Чтоб увидеть всё это – ты последние крохи

Ленинградского хлеба блокадной зимы
Собери на ладонь и почувствуй их тяжесть.
Чай да сахар-песок золотой Колымы,
Звон струны в перетянутом тяже…

Времена и пространства – условны, пока
Через душу и разум пропускаешь их ветры:
И вираж вертолёта, и полёт мотылька,
И шаги в коридоре, и столбы-километры.

Дальнобойная пуля без труда достаёт
Дуэлянта-поэта и певца в «Юбилейном»…
Но в любую эпоху так же плавится лёд
О стакан с подогретым портвейном.

Однотипные кухни – наших душ островки,
И конфорка зимой иногда – для согрева,
Как печурка в землянке. И мы – земляки
С земляничной поляны forever!

Октябрь 2010.

ТЕАТР

Бледный грим и маски – долой,
Седина – за выслугу лет.
И заряжен новой стрелой
Шестиструнный мой арбалет,
И мишень почти не видна,
Что твою украсила грудь.
Мы с тобою вместе до дна
Выпьем этот вечер – и в путь.

Мокрый от дождя тротуар
К ночи станет скользким, как лёд.
Бербеджа бродячий театр
Снова представленье даёт.
Глобус над его шапито –
Как над старой крепостью флаг.
Всё, что было раньше «не то»,
Скоро снова станет «не так».

А пока у всех на виду
На поклон выходит Шекспир.
Хочешь, я тебя проведу
В этот незатейливый мир?
По скрипучей лестнице вверх –
Где всегда царит карнавал.
Там с тобой разделят успех
И утешат, если – провал.

Реплику забудет суфлёр,
Занавес крыла распахнёт,
Сядет возле рампы актёр
И тихонько что-то споёт.
Капля пота или слеза –
Ей оплачен гамбургский счёт.
До свиданья, зрительный зал!
Завтра приходите ещё!

Декабрь 2002 г.

Не удивительно, что член Союза писателей России.

Андрей, а мне в Вашем стихотворении Театр, слышится мелодия песни Е.Клячкина Детский рисунок (На столе от лампочки круг).

Евгений Давидович, я, к сожалению, не поклонник и не знаток Клячкина, это "не мой" автор, поэтому ничего не могу сказать. Что касается стихотворных размеров, я не претендую на оригинальность.
Что касается членства в Союзе (которым почему-то мне обычно начинают тыкать): мне дали эти корочки в 1999 году, и больше туда я не ходил, в собраниях никогда не участвовал и даже знакомых в этом Союзе почти не имею (только три-четыре человека в Хабаровске). Соответственно, ничего от Союза не имею. Сам по себе я одиночка (к сожалению).

Андрей, зря Вы обижатесь, думаю, Евгений Давидович ничего плохого не имел в виду.
Ваша песня памяти Высоцкого была на ютубе, можно здесь разместить ссылку. Мне понравилось

Я не обижаюсь, просто членство в Союзе мне обычно ставят в вину, и я привык реагировать соответственно.

Вы меня извините, Андрей, я имел в виду , что заслуженно членство дали. Я не всегда правильно выражаю свои мысли, и из-за этого на меня на форуме некоторые обижаются. А стихи - хорошие. И спасибо Любителю, он меня всегда выручает

Спасибо. Значит, я Вас неверно понял Просто обычно с этого членства начинаются наезды и обвинения в бездарности. Я это потом весьма плохо переживаю. Поэтому и на поэтических сайтах стараюсь стихов не выкладывать. Не нажил я твёрдости и уверенности в себе к 42 годам Для артиста это тем более плохая черта, видимо, - артист и автор должен быть уверен в своём искусстве, а я вот - не всегда

А. П. Чехов говорил, что сомневаться - естественное состояние интеллигентного человека.

На форуме, посвящённом ВВ, не очень-то нужно наше личное творчество (моё, в частности), тем не менее рискну пригласить уважаемых форумчан на свои концерты в октябре. График здесь http://andreizemskov.livejournal.com/292486.html
Буду рад всем

Мне просто велели приходить, иначе... Но — кто знает? — вдруг опять не сложится? В любом случае, Андрей, спасибо за приглашение и за твои песни. А если опять не выйдет — привет Ёрлу, Костику калининградскому, Хайпу и пр.

Браво Андрею Земскову! Жаль,что в графике концертов нет Краснодара-с удовольствием бы сходил на концерт.

Дополненный график концертов здесь http://andreizemskov.livejournal.com/294653.html
Сегодня вылетаю. Всем буду рад
sio-min, буду рад, если выберетесь на концерт. Только видеозапись для иллюстрации и песенку неважную Вы выбрали Я такую хренотень давно не пою.
Алексей Журавлев, в Краснодаре с прошлого года не был. Надеюсь приехать в будущем году

«Народу нравится!»

...

...

Андрей, без обид, но на руку Туманова не похоже вообще.

Впрочем, оснований не верить Вам у меня нет.

Пусть посмотрят другие, кто знает почерк Туманова. Но я его в лицо узнал сразу, назвал его по имени-отчеству, он откликнулся, мы поговорили. Глюком это ведь не может быть? Он писал на вертикальной поверхности (там аппарат какой-то стоял), — может, поэтому чуть искажено?
Да, и ещё: кто-то знает, какое отношение Туманов может иметь к Ярославскому вокзалу? Они там пассажиров набирали, как я понял, на автобус, или что-то в этом роде. Какие-то перевозки?

Я вечером выложу свои сканы для сравнения.

Это был определённо он, т.к. откликнулся на упоминание Мончинского. Разговор был примерно такой:
На его вопрос «надо ли куда-то ехать?» я его сразу спросил: «Вадим Иванович? Вадим Иванович Туманов, это Вы?» Он удивлённо тоже: «Да». «У нас с Вами есть общий знакомый Л.В. Мончинский, мы с ним встречались в Иркутске 10 лет назад». «Да, тогда он часто в Москву летал». «А я не из Москвы сам, из Владивостока...» и т.д. представился ему. И далее разговор.

Андрей, вот вгляните на мои. Взял для сравнения всего пару, остальные так же похожи на эти.

Павел, и у меня есть очень похожий на тот, что у Вас справа (взят на Ваганьково 25 июля 2004, может, как-нибудь отсканирую).

Ну вот. Присоеднияйтесь, друзья, к обсуждению. Что общего и что разного между тремя (одним — от Андрея, и двумя — от меня) автографами В.И. Туманова?

Или он по-новой мне пригрезился,
Или это я ему кажусь.

Быват...

Да уж, так почерк за 4 года меняться просто не может. К тому же на подписи первая буква «В», а вторая — точно не «Т», а «К». Интересная история...

Ничего не могу сказать... То, что разговаривал с ним, явно. Я его узнал, назвал по имени-отчеству, он откликнулся... Просто в загадках. Согласитесь, нахрена мне выставлять ЗДЕСЬ на показ чью-то подделку? Я пока такими болезнями не страдаю Может, кто-то знает, какое отношение Туманов может иметь к Ярославскому вокзалу, к перевозкам пассажиров, допустим? В конце концов, если у кого-то есть с ним короткий контакт, просил бы у него поинтересоваться: дарил ли ему свой диск некий Андрей Земсков на вокзале? Дней немного прошло, должен вспомнить, если это он. Иначе я уж не знаю...
Одет он был в такую тёплую тканевую куртку типа кофты, с узором или с клетку, как бы пестроватую.

Андрей, не обижайтесь, но, как мне думается, Вы ошиблись. Вас банально (зачем-то???) в тот день «развели». Задумайтесь: ну как мог 85-летний человек провожать в ночи на Трёх вокзалах автобусы (вдаль, совсем не так как поезда)?........

Во-первых, лицо. Во-вторых, он отреагировал на упоминание Мончинского. В-третьих, я из корректности не упоминал фамилии «Высоцкий», но когда дарил диск, сказал, что там есть посвящения Владимиру Семёновичу и песня о старателях. И он спросил: «Такая же весёлая, как про речку Вачу?» Я сказал, что не такая. Не может таких глюков-то быть... Писал автограф он на вертикальной стенке — может, от этого почерк сбился? Хоть неси два автографа к почерковедам сравнивать, что ли... Ведь такая встреча, я так радовался, блин...

Андрей, позвоните Туманову и сами спросите. Я бы позвонил сам, но в Москве сейчас уже десятый час. Я не знаю установок Туманова, но вообще стараюсь не звонить после 9 вечера.

Если захотите позвонить — напишите в личку, я поищу его телефон.

«Блажен, кто верует — тепло ему на свете!!!» (А.С Грибоедов).

Ну, Андрей, будь по-Вашему... Верьте в то, что есть... но... зачем же?

«Такая же весёлая, как про речку Вачу?»

Я бы поспорил, что «ПРВиПВ» — юмористическая (а не драматическая) песня.

Андрей, написАл Вам мааааааааленькое письмецо в ЛС

Не надо. В принципе, пустяк. Если вдруг пересечётесь с ним кто-нибудь и вспомните — спросите. Павел Анатольевич, я не дешёвка и не собиратель автографов. Я поэт, с вашего позволения. Жалею, что уверен в своей правоте. Желаю здравствовать.

К сожалению, не могу закрыть всю тему «Голос, живущий во мне» со всеми стихами к чёртовой матери. Просьба к модератору — удалите её отсюда вообще. Врать здесь никому я даже в голове не держал. Сказал что видел. Выложил то, что получил. В свою защиту большего сказать не могу.

я не дешёвка и не собиратель автографов

Андрей, я никогда не утверждал, что Вы «дешёвка и ... собиратель автографов», и поверьте, не враг я Вам... ну вот как-то так...

В ЛС отписал Вам встречно.

Не думаю, что кто-нибудь из форумчан подозревает Вас, уважаемый Андрей, в умышленной мистификации. (Ещё и потому, что в таком случае Вы бы не стали выкладывать здесь скан автографа.) Скорее всего, ваш собеседник так похож на Вадима Ивановича, что его не впервые с ним путают. Вот он и решил «подыграть».

Андрей, я хотел сказать именно это, но Сергей меня опередил. Не обижайтесь, никто Вас ни в чём не обвиняет.

— Кажись, Шен Те, ты и есть господин Шуи Та?.. Падлой буду, чую, что не так...

— Знаешь, Янг Сун... Это твои проблемы, чо ты там видишь. Да!!!, и линзы протри, нна! Хорош мОзги мне взрывать!!!

Это шутка, «есличо», кто вдруг не понял.

А вы не могли бы кинуть мне аккорды, просто мне так понравилось...

Довольно красивые слова. Кстати для тех, кто интересуется глубоким смыслом, хочу порекомендовать почитать Кьелла Нордстрема https://kreativity.ru/article-every-day-we-...-up-silly-a-bit